Зимняя бегония. Том 3 - Шуй Жу Тянь-Эр
Юй Цин и подумать не могла, что ее директор доберется до Шан Сижуя, и ей стало ужасно неловко, как будто она, воспользовавшись их дружбой, собирается обмануть Шан Сижуя и взять с него больше. Вот почему ей не очень-то хотелось слишком много об этом говорить, и она поспешно сменила тему. Глупенький Шан Сижуй с легкостью поддался на ее уловку, она потянула за ниточку, а он и пошел за ней. Очень долго они судачили о том о сем – как им живется в это непростое военное время, – и ни слова по делу. Наконец Чэн Фэнтай не выдержал, поманил Шан Сижуя пальцем, и тот передал ему трубку, хоть сам и не наговорился. Чэн Фэнтай проговорил с улыбкой:
– Юй-лаобань, как давно мы не общались, это я, Чэн Фэнтай. Все ваши головные украшения Шан-лаобань посмотрел, они ему до ужаса понравились, он и не знает даже, как к вам подступиться с этим разговором! Уж придется мне вместо него заговорить об деле, негоже свое добро отдавать чужим, вы уж пожертвуйте ему украшения, окажите милость! – И мигом условился о том, что деньги переведут на прежний счет Юй Цин в «Сити Банке». Юй Цин начала запинаться, не зная, что и сказать, а Чэн Фэнтай и не стал ждать, пока она придумает отговорки, и повесил трубку.
Шан Сижуй спросил:
– Ты ведь сам говорил на днях, что сейчас доверять можно только золоту, так почему мы не заплатим Юй Цин золотыми брусками?
Чэн Фэнтай в изумлении взглянул на него:
– Ты хочешь, чтобы Юй Цин, незамужняя женщина, отправилась в Гонконг с золотом на руках? Да разве эта дорога не будет стоить ей жизни!
Поразмыслив, Шан Сижуй остро осознал собственную недалекость. Неудивительно, что раньше Юй Цин всегда принимала вознаграждение только через банк, тогда он еще тяготился женскими причудами, зато теперь понял, что Юй Цин поступала так из соображений безопасности. Он немедленно наградил Чэн Фэнтая словами восхищения.
На следующий день Шан Сижуй встретился с Ду Ци и рассказал ему о Юй Цин. Ду Ци и так всегда ее уважал, а после услышанного проникся еще большим почтением. Попросив Шан Сижуя растереть тушь, образцовым почерком он написал ей письмо, в котором похвалил ее за твердость духа и высказал слова поддержки: если возникнут вдруг у нее трудности, пусть сразу же пишет ему, Ду Ци ни за что не откажет в помощи. Письмо он дополнил чеком и пятистишием, воспевающим подвиг Юй Цин, после чего с торжественным видом поставил свою, Ду Ци, личную печать. И тут Шан Сижуй вставил словечко:
– Эх! И ты хочешь, чтобы Юй Цин, незамужняя женщина, отправилась в Гонконг с чеком! Вот так ты оцениваешь ее жизнь!
Ду Ци засомневался: а имеет ли Шан Сижуй вообще представление о том, как работают банковские чеки? Бросив на него косой взгляд, он оставил выпад Шан Сижуя без внимания и сказал:
– Мужчины «грушевого сада» со стыда должны сгорать, что Юй Цин отошла от дел!
Его именовали рабом сцены, он поклонялся императору Тан Мин-хуану как своему патриарху, но и он, когда его страна оказалась на пороге великого бедствия, явил свою суть образованного человека. Шан Сижуя, впрочем, его слова нисколечко не тронули. Ду Ци проговорил с подтрунивающими нотками в голосе:
– А ты ведь за эти годы скопил немало, не хочешь ли взять Юй Цин за пример для подражания?
Шан Сижуй изобразил на лице невиданное изумление, брови его взметнулись – он и подумать не мог, что Ду Ци предложит такую нелепицу.
– А какое отношение моя игра имеет к тому, идет у нас в стране война или нет? Вот будь между ними связь, тогда стоило бы отказаться от сцены!
Ду Ци указал на него пальцем:
– Страна вот-вот погибнет! А ты веселишься на сцене, у вас сплошь смех да песни…
Шан Сижуй его прервал:
– Где это я веселюсь? Я дарую людям радость в горькие дни! Вот сыграю в следующий раз «Слезы на пустой горе», «Покидая второй дом», посмотрим, как ты тогда заговоришь!
Ду Ци с улыбкой сказал:
– А мне и сказать-то будет нечего. Тебя и так бранили ни за что, а уж теперь, когда Юй Цин явила себя образцом для подражания, берегись пуще прежнего!
Ду Ци словно накаркал: в начале осени его слова принесли с собой беду, нависшую над головой Шан Сижуя. Одну девушку, возвращавшуюся с вечернего спектакля, по дороге домой двое японских солдат затащили в глухой переулок и надругались на ней. Не вынеся такого позора, она повесилась, а ее мать от горя повредилась рассудком. Все прекрасно понимали, что грех за это злодеяние лежит на японцах, люди скорбели и негодовали, но поделать ничего не могли. Плохо было вот что: перед смертью девушка собрала волосы в аккуратный пучок, опрятно оделась, а к груди крепко прижала фотографию Шан Сижуя и билет на его спектакль – даже перед ликом смерти душа красавицы тосковала по возлюбленному. Общественное мнение такая вещь: сильных оно боится, а слабых с удовольствием притеснит. Японцев наказать за случившееся было невозможно, и люди обратили свой на гнев не только на Шан Сижуя, но и на весь «грушевый сад»: в страшное время, когда к горлу каждого приставлен нож, эта толпа актеришек еще пляшет на сцене, просто насмехается над нами! И вот чем все закончилось – смертью!
Как-то раз обезумевшая мать в окружении толпы журналистов прорвалась за кулисы труппы «Шуйюнь». Мать бредила, на каждого молодого мужчину, что встречался на ее пути, бросалась со слезами и скорбными возгласами – искала справедливости. Она винила Шан Сижуя в том, что помешательство на нем сгубило ее незамужнюю дочь, спрашивала, знает ли он, сколько лет дочь беззаветно его любила. Но откуда Шан Сижуй мог это знать? Он даже и девушку эту никогда не видел. Однако журналисты жаждали поймать удачный кадр: намеренно подталкивали мать девушки к Шан Сижую, подбивали ее поколотить актера, чтобы заполучить от него хоть какую-то эмоцию. Но что еще Шан Сижуй мог сказать? Он давно уже стоял, остолбенев от ужаса, широко распахнув глаза. По спине его стекал холодный пот, точно его всего искололи иголками, сердце в груди пустилось вскачь, кончики пальцев заледенели, словно это он был убийцей!
Вернувшись домой в тот день, Чэн Фэнтай застал холод и тусклый свет ламп, всюду царила тишина. Сяо Лай с мамушкой Чжао сидели за обеденным столом и пришивали жемчужинки на театральный костюм, кормилица забавляла Фэнъи, расхаживая с ней на
