Зимняя бегония. Том 3 - Шуй Жу Тянь-Эр
– На Шан-лаобане сегодня лица нет, домой вернулся рано, ужинать не стал!
С тех пор как японцы начали бомбить Шанхай, пострадала прядильная фабрика Чэн Фэнтая, и он с головой погрузился в хлопоты. Он давно уже понял: хоть на словах они с Фань Лянем и владеют фабрикой вместе, деньги-то вложил он, Чэн Фэнтай, а значит, стоит грянуть настоящей беде, как Фань Лянь, эта бестолочь, только руками разведет да вытаращится на него, мол, ну-ка давай, разберись со всем этим. К тому же транспортное сообщение во время войны работало с перебоями, и Чэн Фэнтаю приходилось следить за своими грузами, коих было в избытке. Не возвращаться домой по несколько дней подряд стало для него чем-то привычным, с Шан Сижуем он виделся редко, и проводить время вместе они практически перестали. Он уже слышал о несчастье и, охваченный беспокойством, тихонько толкнул двери. Шан Сижуй не спал. Заворочавшись в постели, он вздохнул, и слезы хлынули у него из глаз. Маленький человек с огромным сердцем, как велика была его жалость к этой несчастной! Его снова поносили на чем свет стоит, но это и неприятностями-то не считается, сколько раз такое уже случалось! Однако в этот раз смерть девушки легла ему на душу тяжелым камнем, он места себе не находил. Чэн Фэнтай коснулся его мокрых от пота волос и сказал:
– В перевернутом гнезде целых яиц не остается. Кто уцелеет в катастрофе, обрушившейся на нас? Шан-лаобань, времена сейчас такие, не относи эту беду на свой счет!
Шан Сижуй проговорил:
– Почему же та девушка решила покончить с собой?
Он несколько раз подряд задал этот вопрос, а Чэн Фэнтай, не зная, что ему ответить, обратился к небесам:
– Разве вы в своих пьесах не воспеваете целомудрие и следование принципам? Подумай об этом так: девушка предпочла нравственную чистоту жизни, чтобы этот грязный мир ее не запятнал.
Задумавшись над этим, Шан Сижуй покачал головой:
– Только я закрываю глаза, как она ко мне приходит, дух умершей витает вокруг меня! Она безвинно погибла! Нельзя, чтобы конец ее был таким печальным!
Чэн Фэнтай спросил его:
– И какой конец мог бы быть для нее хорошим?
Шан Сижуй помолчал немного, а затем вдруг, повысив голос, провозгласил:
– Я мог взять ее в жены! Узнай я сразу же о случившемся, тотчас женился бы на ней, разве тогда она решилась бы покончить с собой?
Чэн Фэнтай восхитился ходом мыслей Шан Сижуя и тут же подумал, а не рехнулся ли он, и всерьез его слов не воспринял.
Но сказанное Шан Сижуем в тот вечер вовсе не было шуткой, этот помешанный на театре актер и сойдя со сцены частенько вел себя так, будто жизнь – его очередная оперная ария. Он в самом деле собрался пойти к родителям девушки, чтобы сообщить им о своем намерении: он хочет жениться на поминальной табличке их дочери[28]. Хорошо еще, что первой об этом узнала Юань Лань и тут же известила Ду Ци с Ню Байвэнем – мол, хозяин напрочь обезумел, собрался жениться на Не Сяоцянь. И смех и грех! Эти двое мигом примчались, задержали Шан Сижуя и, размахивая руками, принялись ему выговаривать. Какие только доводы они ему не приводили! Не имеет значения, как искренен Шан Сижуй, люди скажут, что женитьба эта лишь для вида, что он воспользовался мертвой, чтобы добавить себе блеска. Повесив голову под потоком ругани, Шан Сижуй не смел даже пискнуть. Однако после этой трагедии в артистических кругах начали всерьез подумывать о том, чтобы прекратить выступления, и первыми это предложение поддержала семья Цзян и труппа «Жунчунь» – они не просто кинулись на передовую, но и провели что-то вроде пресс-конференции, на которую созвали сослуживцев и репортеров. За едой и выпивкой они при каждом удобном случае скрыто нападали на Шан Сижуя и высмеивали его: якобы некоторые подлые душонки заботятся только о деньгах, на мир глядят сквозь отверстие в монетке, без серебра им и свет белый не мил, они не в силах отказаться от славы. Не то что семья Цзян, им-то знакомо высокое чувство долга, сила воли и честность у них в крови, и, когда родина в опасности, они бросаются ей на помощь, а о себе нисколечко не думают. Гости в зале окатывали их аплодисментами и криками «браво», точно присутствовали на превосходном представлении. Однако представление это так и не достигло ушей Шан Сижуя. Раздавленный чужой смертью, он не только не желал выступать сам, но и слушать оперу не хотел. Как-то поздней ночью Чэн Фэнтай возвращался домой и на перекрестке заметил двоих, сидевших у костра. Лао Гэ изумленно проговорил:
– Второй господин, да вы поглядите, разве это не Шан-лаобань?
От усталости у Чэн Фэнтая слипались глаза, прищурившись, он взглянул в ту сторону – и правда Шан-лаобань! Бэйпинские ночи к этому времени стали по-осеннему холодные, стояла тишина, и в тишине этой Шан Сижуй с Сяо Лай, хозяин и служанка, жгли жертвенные деньги![29] А ведь сейчас не Цинмин[30] и не Дунчжи, праздник зимнего солнцестояния, однако северный ветер, словно дувший из загробного мира, поднимал пепел высоко в воздух. Чэн Фэнтай не в силах был унять крупную дрожь, подойдя поближе, он понизил голос и, точно воочию наблюдая духов и демонов, осведомился:
– Шан-лаобань, что вы тут делаете?
Шан Сижуй ему не ответил, а, уставившись на костер, только кивнул подбородком:
– Ты возвращайся домой, нечего мешаться под ногами!
Чэн Фэнтай промолчал, лишь продолжил смотреть, как они жгут бумагу. Среди ритуальных денег он заметил пачку красной бумаги, украшенную серебряными и золотыми узорами и подписанную крупными иероглифами: «Для пользования душой урожденной Дун из рода Шан. Преподнесено с почтением супругом Шан Сижуем». Было ясно: урожденная Дун – имя на поминальной табличке той самой девушки, недавно трагически расставшейся с жизнью, однако теперь к ее имени добавилась фамилия супруга. Шан Сижуй все делал по-своему, не считаясь ни с кем, и все-таки взял покойницу в жены! Глядя на все это, Чэн Фэнтай ощутил, как продирает мороз по коже, его охватил невыразимый ужас. Схватив Шан Сижуя за руку, он потащил его в дом, выговаривая по пути сквозь стиснутые зубы:
– Шан Сижуй, Шан Сижуй! Да ты ведь в самом деле больной!
Всякий раз, как Шан Сижуй
