Прощайте, господин полковник!
Гром войны
Из Рима в Неаполь ведут две дороги. Одна — прямая и короткая. Это если двинуться на автомобиле по широкой, ухоженной страде дель Соле — автостраде Солнца. Быстро, относительно безопасно, хотя надо платить дорожный налог и довольно высокий, который не по карману среднему апеннинскому жителю. К тому же ехать скучно, ибо шоссе пролегает не по самым живописным местам равнинных областей. Второй путь — длиннее. Узкая дорога петляет вдоль побережья Тирренского моря, то уходя, то приближаясь к нему. Здесь налога не берут, но ехать опасней и дорожных катастроф случается больше. Зато если не мчаться сломя голову, то можно насладиться красивейшими пейзажами, неожиданно появляющимися из-за поворота или после темноты многочисленных туннелей, которые человеческое упорство прогрызло в древних скалах.
В ту осеннюю ночь пассажиров темно-серого «мерседеса», видимо, мало интересовало удивительно спокойное море, разрезанное пополам переливающейся серебром лунной дорожкой. Плавно притормаживая на крутых поворотах, машина мчалась, пролетая гулкие туннели, пока не остановилась у одной из резервных полос безопасности. Внизу шипел прибой, облизывая узкую песчаную косу, которую из-за беспорядочно нагроможденных скальных обломков даже рациональные итальянцы так и не сумели приспособить под платный пляж.
Из «мерседеса» вышли двое в плащах, отошли от автомобиля. Темные шляпы, низко надвинутые на лоб, скрывали лица. В машине остался еще один, широкоплечий, в огромных очках и берете. Рядом с ним сидела девушка с капюшоном на голове, наподобие ку-клукс-клановского балахона с прорезями для глаз и рта. Запястья ее рук были перехвачены стальными наручниками. На коленях у парня лежал новенький американский автомат. Сидели молча.
Один из вышедших из автомашины достал носовой платок, вытер лоб, посмотрел на часы:
— Он должен скоро появиться… Ты все усвоил, Армандо?
— В лучшем виде, шеф. По условиям встречи он должен остановить машину перед въездом в туннель, который мы проехали, и ждать. Я подойду к нему, назову по имени, спрошу, привез ли он деньги. Если он — это он и деньги при нем, веду его сюда, а Пино вытаскивает девчонку из машины…
— Все верно. Ты, кстати, предупредил Пино, чтобы он не приставал к ней в наше отсутствие? Все должно быть по-джентльменски. Шею сверну…
— Конечно, шеф. Всю дорогу я только и твердил ему об этом. Не беспокойтесь, за такие деньги можно и воздержаться… Да и зачем портить нашу репутацию парней из «красных бригад»? В другой раз не обратятся за помощью, когда надо будет кого-нибудь…
— Ну, ладно, ладно! Говоришь много лишнего. Иди на место встречи, я буду ждать здесь.
* * *
…Тот, кого ждали «парни», выехал из Рима в полночь на восьмицилиндровом «понтиаке», который одолжил ему шеф американской разведки в Италии. Именно ему было поручено опекать коллегу из натовских секретных служб полковника Ингвара Росса, работавшего в Москве в одном из западных посольств. В Рим полковник прилетел по срочному и более чем странному делу. Террористы из экстремистской организации, известной под названием «красные бригады», украли двадцатилетнюю дочь Росса Сабину, студентку римского университета, потребовав за нее выкуп в 40 тысяч долларов. Пачки пятидесятидолларовых банкнот (так потребовали похитители), аккуратно уложенные в небольшой черный кейс, Росс получил под расписку от своего американского коллеги из рук в руки. Да, странное получилось дело… Интуиция профессионального разведчика подсказывала полковнику, что есть нечто загадочное во всей этой ситуации. Но дочь — есть дочь. Никакого другого варианта, помимо предложенного коллегами: ехать на свидание с террористами, взяв деньги. Росс придумать не мог, да и времени для анализа обстановки не оставалось…
Полковнику недавно исполнилось 55 лет, то есть наступил тот зрелый возраст, когда начальство во время обсуждения дел начинает вдруг философствовать о бренности земной жизни, а более молодые приятели в открытую советуют: «Брось ты, старина, все к дьяволу и уходи на пенсию. Деньги есть, звезд на погонах достаточно, заводи моторную лодку, рыболовные снасти, покупай небольшую виллу на берегу большого озера и наслаждайся жизнью…» Но как раз сейчас уйти на пенсию Росс не мог. Именно на склоне лет создалось такое положение, при котором надо было или круто менять свою жизнь, или пускать пулю в лоб, оставив все движимое и недвижимое дочери.
Сабина, Сабина… Самое близкое и такое беззащитное существо, родившееся от внезапно вспыхнувшей и так быстро погасшей в вихре житейских бурь любви. Немногим более года прожил Ингвар с Мариэттой. Они полюбили друг друга с первого взгляда, встретившись случайно на средиземноморском курорте. И вот такая произошла трагедия. Она умерла в двадцать пять лет от родовой горячки, дав жизнь Сабине. «Мы ничего не могли сделать, — неловко оправдывался профессор. — Вы же понимаете, что репутация нашей клиники заставила предпринять все возможное… Но очень слабое сердце у вашей супруги… Врожденный порок…»
Урну с прахом жены полковник привез в Рим, ее родной город, и захоронил на небольшом столичном кладбище Тестаччио.
Знаменитое, между прочим, кладбище. Вспомнилось Россу, как в одно из редких свиданий с дочерью в Вечном городе пошли они на Тестаччио, постояли молча у могилы, поставили в кувшин огромный букет красных роз. На черном мраморе памятника совсем короткая надпись: Мариэтта Росс (Симонетти), даты рождения и смерти, а чуть ниже слова: «Спешите делать добро». А потом Сабина повела его куда-то вправо по небольшой пустынной аллее. «Какие они печальные эти кладбища! А знаешь почему? — Она помолчала немного и потом заговорила нараспев: — Потому что здесь пересыхают ручейки человеческих жизней и находится та последняя остановка, после которой не бывает уже ничего, ничего, кроме истории. Это я тебе говорю как будущий историк. В любом городе мертвых эпитафии повествуют о том, чего хотели и что сделали ушедшие из мира сего…»
«Как она повзрослела, — подумал тогда. Росс. — Как же быстро бежит время!» Они остановились около скромного белого надгробия. «Здесь покоится английский поэт Шелли, — почему-то шепотом сказала Сабина. — Смотри, на плите выбиты стихи. Выбрал их Байрон, его очень близкий друг». Они прошли еще немного. «А вот там, монумент с барельефом, видишь? Это могила сына Гёте. Когда он умер в Риме, друзья не знали, что написать на надгробии: был он человеком, не блиставшим никакими талантами. Думали, думали и высекли на камне: «Здесь покоится прах сына Гёте…»
Полковник вздрогнул от удивительной четкости, с которой встала перед глазами та римская встреча с дочерью. Ему показалось даже, что он слышит,
