Штиль перед бурей - Александр Науменко
«Всё равно, — подумала она. — Лондона тоже нет. Европы нет».
Её любовь, её боль, её обида на него, всё это сгорело в термоядерном огне. Не осталось даже пепла, чтобы оплакать.
Девушка почувствовала себя пустой. Выпотрошенной. Как будто кто-то выключил свет в её душе, и она осталась одна в тёмной комнате без дверей.
Прошел час. Самый длинный час в истории человечества. Паника немного улеглась, сменившись тяжелой, давящей апатией. Люди, устав кричать и бегать, начали собираться группами, ища утешения в присутствии других. Экипаж, вышколенный и профессиональный, разносил воду и пледы. Официанты, у которых тоже погибли семьи, продолжали работать, потому что работа стала единственным, что удерживало их от безумия.
Лайнер принялся менять курс. Это было ощутимо. Гигантская махина накренилась, совершая широкий разворот. Вибрация палубы изменилась. Снова ожили динамики.
— Говорит капитан Йенсен.
Голос звучал ещё более устало.
— Ситуация прояснилась ровно настолько, чтобы мы могли принять решение.
Он сделал вдох, слышимый во всех уголках корабля.
— Возвращение в порт приписки Форт-Лодердейл невозможно. Побережье Флориды недоступно. Мы получили подтверждение о высоком уровне радиационного заражения вдоль всего Восточного побережья США.
В толпе кто-то снова всхлипнул, но его быстро шикнули. Все хотели слышать.
— Европа также закрыта. В Северной Атлантике небезопасно. Мы одни.
Капитан говорил правду. Это была та жестокая честность скандинава, который не видел смысла лгать перед лицом Рагнарёка.
— Мною, совместно со старшими офицерами, принято решение идти на юг. Мы уходим из зоны действия преобладающих ветров, которые могут нести радиоактивные осадки. Наша цель, Малые Антильские острова. Конкретно — остров Сен-Мартен или, если потребуется, дальше на юг, к побережью Южной Америки. Там, по нашим расчетам, инфраструктура могла уцелеть, и уровень угрозы минимален.
— Путь займет несколько дней. У нас достаточно топлива и провизии. Я прошу вас экономить воду. Все развлекательные мероприятия отменены. Мы вводим режим комендантского часа на открытых палубах в ночное время. Мы будем держать вас в курсе. И помоги нам всем Бог.
Корабль ложился на курс 1-8-0. Строго на юг. Прочь от горящего дома. Прочь от цивилизации, которая покончила с собой.
Оливия не ушла с палубы даже после объявления комендантского часа. Никто её не прогнал. Члены экипажа, патрулировавшие борт, просто проходили мимо, отводя глаза.
Она перешла на корму. Туда, где за лайнером тянулся широкий, пенистый след, шрам на теле океана. Горизонт на севере, там, где остались США, странно светился. Это не было солнце. Это было багровое, болезненное зарево, едва заметное, но пульсирующее, как гноящаяся рана. Зарево пожаров, охвативших континент.
Оливия смотрела на эту полоску света и понимала, что смотрит на похороны своей жизни. Она не плакала. Слёзы казались чем-то детским, ненужным. Вместо этого пришло осознание неизбежности.
«Oasis of the Seas» — «Оазис морей». Ирония названия била наотмашь. Теперь это действительно был оазис. Железный остров посреди мертвого мира.
Она посмотрела на других пассажиров, которые тоже пришли на корму. Вот стоит мужчина в смокинге, без галстука, с растрепанными седыми волосами. Он курит, хотя здесь курить запрещено, и руки его трясутся. Вот молодая мать, укачивающая ребенка, глядя в пустоту сухими глазами. Вот группа подростков, которые больше не смотрели в телефоны. Они жались друг к другу, как щенки. В их глазах Оливия видела отражение своего собственного взгляда.
Там не было надежды. Там был страх перед будущим. Будущим, где нет Старбаксов, нет интернета, нет законов, кроме закона силы и голода. Им придется высадиться на каком-то острове. Придется учиться добывать еду, защищать себя, строить хижины из обломков цивилизации.
Дизайнер интерфейсов Оливия Чен умерла сегодня вечером. Кто родится вместо неё? Сможет ли она убить курицу? Сможет ли она убить человека за банку консервов?
Рядом с ней у перил возникла тень. Это был Рамон, тот самый официант. У него под глазом наливался огромный лиловый синяк, а белоснежная рубашка была порвана на плече. В руках он держал поднос, но на нем была не еда, а пепельница и пачка дорогих сигарет.
— Будете, мисс? — спросил он просто, без заученной служебной интонации. — Теперь можно. Капитан отменил запрет на курение. Да и вообще все запреты, похоже.
Оливия никогда не курила, но сейчас взяла сигарету дрожащими пальцами. Рамон дал ей прикурить от простой зажигалки.
— Вы не знаете, что с Филиппинами? — поинтересовался он, глядя на дым. — У меня там три сестры. И мама. Они живут рядом с базой Субик-Бей.
— Я не знаю, Рамон, — честно ответила Оливия.
Впервые она назвала его по имени. Раньше он был просто функцией, подающей коктейли.
— Я думаю… думаю, баз больше нет. Нигде.
Рамон кивнул. Лицо оставалось бесстрастным.
— Знаете, мисс, — сказал он вдруг. — Я пять лет работал на этом корабле. Убирал блевотину за богатыми детками, терпел, когда меня называли «эй, ты», улыбался, когда хотелось ударить. Я копил на дом. Большой дом с верандой.
Он затянулся и выпустил струю дыма в сторону радиоактивного севера.
— Смешно, да? Теперь у меня самый большой дом в мире. Семнадцать палуб. И все эти люди, которые смотрели сквозь меня… теперь они смотрят на меня. Потому что я знаю, где лежит консервированная фасоль, а они знают только, как торговать фьючерсами.
Он усмехнулся, и в этой улыбке не было злорадства, только бесконечная усталость.
— Мир перевернулся, мисс. Те, кто был никем, станут всем. Если выживут. Держитесь ближе к кухне. Это мой вам совет.
Он забрал поднос и растворился в темноте, шагая мягко и бесшумно, как хищник, выходящий на охоту. Оливия осталась одна. Сигарета тлела в её руке, как маленький маяк.
Лайнер мерно гудел, унося шесть тысяч сирот в неизвестность. Оливия сильнее закуталась в шаль, хотя холод шел изнутри. Она отвернулась от багрового севера и посмотрела вперед, в черноту южного горизонта.
Там, в темноте, медленно вырастал их новый дом. Мир без электричества, без антибиотиков, без милосердия. И ей придется в нем жить. Весь остаток её, возможно, очень недолгой жизни.
Через три дня после «Вечера ракет» лайнер превратился в дрейфующее чистилище. Днём солнце жарило палубу так, что плавился битум в стыках досок, а ночью люди сбивались
