Те, кто остались - Александр Науменко
— А смысл, Петр Ильич? — тихо спросил молодой парень-буровик, у которого в Новосибирске осталась семья. — Зачем тянуть? Если там всех… то и нам лучше…
Ильич подошел к нему вплотную. Взял за грудки и встряхнул так, что у парня клацнули зубы.
— Смысл в том, что ты человек! — спокойно проговорил он ему в лицо. — Русские не сдаются, забыл? Пока дышишь — борешься. Твои родные там погибли не для того, чтобы ты здесь сопли распустил и замерз как собака. Ты будешь жить за них. Понял? За них! Чтобы помнить.
Он оттолкнул парня и повернулся к остальным.
— Мы здесь власть. Мы здесь закон. И мы здесь жизнь. Ковалев, комендант. Я — зам по ресурсам. Возражения есть?
Возражений не было. Людям нужен был вожак, нужна была цель, даже если эта цель, просто прожить еще один день.
— Ваня, — повернулся Ильич к Трушину.
Тот сидел, уставившись в одну точку.
— Вставай. Хватит думать о Маринке. Ей ты сейчас не поможешь. Помоги живым. Иди проверь дозиметры на входе. Народ с улицы заходит, грязь тащит. Бегом!
Ваня медленно поднял голову. В глазах стояли слезы, но он кивнул, шмыгнул носом и встал.
— Есть проверить дозиметры.
— Саня, — продолжил раздавать команды Сидоров. — Что с генератором?
— Надо форсунки перебирать, — ответил Вологодский.
Он казался самым спокойным, но Пашка видел, как у механика дергается щека.
— К утру сделаю. Свет будет.
— Добро. Паша, глуши шарманку. Береги батареи. Раз в два часа контрольное прослушивание. Остальное время, спать. Смена караула каждые четыре часа.
Пашка выключил рацию. Шипение исчезло, оставив только звук ветра.
Они укладывались спать прямо тут, в столовой, на матрасах, брошенных на пол. Теплее, да и вместе не так страшно.
Пашка лежал, глядя в темноту потолка, где плясали отсветы от буржуйки. Он думал о словах Сидорова. «Жить за них». Он представил себе пустой, выжженный Питер. Исаакий без купола. Обрушенные мосты. И понял, что Ильич прав. Если он сейчас сломается, если позволит горю захлестнуть себя, то память о Светке умрет вместе с ним. Он должен стать хранителем. Свидетелем. Тем, кто потом, через годы, расскажет, какими они были.
Снаружи, за стенами, выла вьюга, занося снегом поселок, который превратился в маленький, мерцающий уголек жизни посреди ледяной пустыни мертвой планеты. Начиналась ещё одна ночь новой эры. Эры выживания.
***
Серый, словно стиранная портянка, рассвет вполз в поселок Северный нехотя. Солнца не было видно, небо затянуло плотной, низкой областью свинцовых туч, которые давили на психику не хуже радиационного фона. Но времени на рефлексию не осталось. Первый шок прошел, уступив место тупой, но деятельной обреченности. Организм, загнанный в стресс, требовал действия.
Поселок превратился в муравейник, который кто-то пнул сапогом. Хаотичное на первый взгляд движение на самом деле подчинялось жесткой логике выживания. У каждого теперь была своя «вахта», бессрочная и неоплачиваемая.
Саня Вологодский пропадал в дизельной. Оттуда, из приоткрытых ворот ангара, доносился звон ключей и трехэтажный мат. Старый советский дизель ДЭС-100, «сотка», стоял памятником прошлой эпохе. Саня, перемазанный по локоть в мазуте, вместе с местным механиком Димой, перебирал топливную аппаратуру. ЭМИ выжег нежные реле современной автоматики, и теперь мужики сращивали провода напрямую, в обход сгоревших блоков, пытаясь заставить генератор выдавать хотя бы нестабильные, но живительные киловатты.
— Давай, крути! — орал Саня, наваливаясь на рукоять. — Эфиру плесни! Еще!
Ванька Трушин нашел себя в тяжелом физическом труде. Это было лучшее лекарство от мыслей о беременной жене, оставшейся в радиоактивном пепле где-то под Воронежем у родителей. Он возглавил бригаду «лесорубов». Вместе с тремя крепкими буровиками они разбирали старый, полусгнивший барак на окраине. Древесина, пропитанная за годы грязью и смолой, была нужна для буржуек. Ваня махал топором с остервенением, вкладывая в каждый удар всю свою боль. Щепки летели веером, пот заливал глаза, но он не останавливался, пока руки не начинали дрожать от перенапряжения.
— Ваня, перекур! — кричали ему мужики.
— Больше не курю, — рычал он, снова занося колун.
Пашка Лебедев дежурил у рации. Это было самое тяжелое, сидеть в полумраке, в наушниках, и слушать агонию мира. Эфир походил на кладбище, где иногда просыпались призраки. Он ловил обрывки, мольбы о помощи из подвалов Омска, сухие доклады военных, кодированные сигналы, которые уже никто не расшифрует. Он вел журнал, записывая частоты и время, хотя и понимал, что этот архив, скорее всего, никто никогда не прочитает. Но порядок дисциплинировал.
— «Байкал-5», я «Кедр», — шептал он в микрофон. — Как слышите?
В ответ только треск статики и далекий, воющий гул ионосферы.
Женщины поселка, полная повариха тетя Валя и две пожилых кладовщицы, взяли на себя камбуз. В столовой теперь пахло не прогорклым маслом, а чем-то домашним. Они варили огромный чан каши с тушенкой, пекли лепешки из остатков муки прямо на печке. Этот запах хлеба был якорем, удерживающим рассудок людей в норме.
В кабинете начальника участка стоял сизый дым. Ковалев и Сидоров склонились над картой района, разложенной на столе. Карта была старая, еще генштабовская, с пометками карандашом.
— До «Восточного» километров восемьдесят по прямой, — водил пальцем Ковалев. — Там вахтовый поселок нефтяников был. Крупный. Склады у них серьезные. Если они уцелели…
— А если нет?
Ильич, нахмурившись, смотрел на изогнутые линии рек.
— Если там сейчас фонит так, что счетчик расплавится? Или, наоборот, народ озверел?
— Разведка нужна, Петр Ильич. Мы не можем сидеть вслепую. Зима только началась. Нам нужны медикаменты, патроны, запчасти. У нас солярки на отопление, как оказалось, хватит месяца на три, если экономить. А дальше?
— Дальше, лыжи и сани, — буркнул Сидоров. — Но ты прав. Надо знать, что вокруг.
Они обсуждали состав разведгруппы, когда снаружи послышался шум. Залаяли собаки, кто-то закричал. Дверь в контору распахнулась, впуская клуб морозного пара. На пороге стоял Игорь Васильев.
Васильев был местной легендой. Бывший
