Те, кто остались - Александр Науменко
Ковалев ушел, оставив Пашку наедине с гудением ветра и писком медицинских приборов.
Пашка лежал и смотрел в потолок. В голове крутилась карусель из лиц. Вот Ильич, наливает чай из термоса: «Геология, Пашка, это не наука, это образ жизни». Вот Димка смеется, рассказывая анекдот. Вот мама звонит ему перед отъездом: «Береги себя, сынок». Вот Светка…
«Где они все теперь?»
Ильич лежит в мерзлой земле, в братской могиле, которую, наверное, уже копают экскаватором. Мама… скорее всего, пепел. Светка… тень на асфальте Невского проспекта.
Странное чувство пустоты заполнило грудь. Они победили в этом бою. Но что они выиграли? Право прожить еще один день в мире, который умер?
***
Два дня пролетели в полубреду. Перевязки, уколы, стоны раненых. Ваня пришел в себя, но молчал. Он просто лежал, отвернувшись к стене, и смотрел в одну точку. Пашка пытался с ним говорить, но тот лишь односложно мычал в ответ. Ему требовалось время, чтобы принять себя нового.
Утром третьего дня их начали грузить. К палатке подогнали крытый «Урал» с красным крестом на борту. Пашку несли на носилках. Морозный воздух обжег лицо, но это было приятно после спертого духа лазарета. Поселок изменился. Повсюду сновали военные, рычала техника, восстанавливали периметр. На месте сгоревших балков чернели проплешины, но жизнь, суровая, армейская, брала свое.
У машины стоял Васильев. Бывший десантник выглядел неизменно. В своем маскхалате, с автоматом на плече и постоянной сигаретой в зубах. Только взгляд стал еще жестче, да появилась новая царапина на щеке.
— Ну, бывайте, геологи, — сказал он, когда носилки с Пашкой поравнялись с ним.
— Ты не едешь? — спросил Пашка, приподнимая голову.
Игорь усмехнулся, выпустив струю дыма.
— Куда мне? Мой город сгорел. Семьи нет. А здесь…
Он обвел взглядом поселок и суровые сопки.
— Здесь теперь война. Моя стихия. Я нужен здесь. Буду молодняк учить, как выживать.
Он протянул руку и крепко, по-мужски, сжал Пашкину ладонь.
— Спасибо тебе, Паша. За связь. И за то, что не сдрейфил. Дай бог ещё свидимся на этой земле. Будем живы — не помрём.
Васильев кивнул санитарам: «Грузите».
Когда задний борт захлопнулся, отрезая их от света, Пашка почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Северный, ставший ему домом и адом одновременно, остался позади.
Мотор взревел, «Урал» дернулся и пополз по разбитому зимнику. Машину трясло на ухабах, каждый толчок отзывался болью в раненом бедре, но Пашка не стонал. Он смотрел в полумрак кузова, где на подвесных койках качались другие раненые.
Его никто не ждал там, куда они ехали. Никто не встретит его на вокзале с цветами. Никто не накроет стол. Не будет звонков друзьям, не будет посиделок на кухне. Мира больше нет. Той цивилизации, которую они знали, с интернетом, кофейнями, планами на отпуск, больше не существовало. Она сгорела в ядерном пожаре за несколько часов. Человечество, в своей бесконечной гордыне, нажало кнопку «Reset».
Но самое страшное было не в этом. Самое страшное, думал Пашка, глядя на дрожащий брезент, что даже после конца света люди остались людьми. Не мудрыми созидателями, которые ужаснулись содеянному и бросились обнимать друг друга на руинах. Нет. Они продолжили убивать. Китайцы пошли на север, русские строили укрепрайоны, банды грабили выживших. Что происходило на других континентах, один Бог ведал…
Апокалипсис ничего не изменил. Он просто убрал декорации, обнажив суть. Человек — это зверь, который будет грызть глотку другому зверю за банку тушенки и канистру солярки, даже если вокруг фонит радиация и падают черные снежинки.
«Мы не учимся, — подумал он, закрывая глаза. — Мы никогда не учимся».
Усталость, тяжелая, как свинец, навалилась на него. Обезболивающее, вколотое перед дорогой, начало действовать, утягивая в сон. Шум мотора стал тише, тряска превратилась в покачивание. Пашка провалился в темноту, но в этот раз она не была пугающей.
Ему снилось лето. Питер, набережная канала Грибоедова. Солнце заливает брусчатку золотым светом. Вода в канале искрится. Он идет, держа за руку Светку. Она живая, теплая, настоящая. На ней легкое платье в горошек, и ветер играет ее рыжими волосами. Она смеется, запрокидывая голову, и этот смех звучит как музыка.
— Смотри, Пашка, утки! — кричит она, показывая на воду.
В этом сне нет войны. Нет радиации. Нет боли. Нет предательства. Там живы родители, жив Ильич, здоров Ванька, на обеих ногах, бежит за пивом в ларек.
Пашка улыбнулся во сне. «Урал» увозил искалеченного, одинокого человека в ледяную неизвестность выжженной пустыни, но душа его была далеко. Там, где мир был цел. И где он будет счастлив. Всегда.
