Те, кто остались - Александр Науменко
— Электричество вырубило в пять утра, — начал он глухо. — Сразу всё. Генераторы встали, электроника погорела. У нас два новых «Камминза» стояло, с мозгами электронными — те сразу в утиль. Старый советский дизель ДЭС-100, который в резерве был, запустили с кривого стартера. Он молотит, но проводка в поселке местами выгорела, коротит. Пока бережем солярку, свет не даем.
Он глубоко затянулся, выпустив струю дыма в потолок.
— Связь была первые полчаса по аварийному каналу. Москва…
Ковалев помолчал.
— Нет Москвы, Ильич. И Питера нет. И Мурманска. Ударили рано утром, когда все спали.
Пашка почувствовал, как сердце пропускает удар. Он стоял у стены, стараясь не сползти на пол. Светка… Мама…
— Кто? — коротко спросил Ильич.
— Да хрен их разберет, — сплюнул Ковалев. — Говорят, наши первыми пустили, превентивно. Другие орут, что НАТО начало. Какая теперь разница? Главное, что «Периметр» сработал. «Мертвая рука». Ответка ушла полным пакетом. Так что там, за океаном, сейчас тоже ад. Если это кого-то греет.
— ЭМИ? — спросил Вологодский.
— Похоже на то. Высотный подрыв был где-то над Уралом, раз у нас тут все погасло. Машины, что попроще, ездят. Карбюраторные, дизеля старые. А вот инжекторным хана. Вертушка, что должна была вас забрать, на взлетке стоит. Авионика сдохла. Мы теперь пешеходы, мужики.
В комнате повисла тишина. Только трещали дрова в буржуйке да завывал ветер за окном. Погода портилась стремительно.
— Что с людьми? — спросил Ильич. — Паника есть?
— Была, — пожал плечами Ковалев. — Двое буровых, молодые, истерику закатили. Рвались на вездеходе домой ехать, в Тюмень. Пришлось… успокоить. Связали, в холодном складе сидят, трезвеют. Остальные понимают, дернешься в тундру, немедленно сдохнешь. Еды у нас на складах на три месяца, если урезать пайку. Солярки на полгода, если только на отопление.
— А радиация? — подал голос Ваня.
— Фон повышенный, но терпимо. Мы далеко. Роза ветров пока удачная, на восток тянет, мимо нас. Но снег, что пошел… я бы его жрать не советовал. И воду только из артезианки брать.
Ильич кивнул, словно утверждая план работ.
— Значит так, — зазвучал его голос властно, как на планерке. — Моя группа поступает в твое распоряжение. Саня, ты к механикам, реанимировать всё, что можно завести без электроники. Ваня, на дозиметрический контроль, у нас приборы хорошие, поверенные. Пашка…
Ильич посмотрел на Лебедева. Тот стоял бледный, с остекленевшим взглядом, шмыгая носом.
— Лебедев! — рявкнул Сидоров.
Пашка вздрогнул.
— Я здесь, Петр Ильич.
— Сопли на кулак намотал и убрал. Позже поплачешь. Сейчас ты мне нужен как радист. У нас «Ангара» старая, ещё с ламповым усилителем, ей ЭМИ нипочем. Попробуем антенну на вышку закинуть. Надо слушать эфир. Понял?
— Понял, — кивнул Пашка.
Внутри него разливался холод, замораживая боль. Ильич прав. Если начать думать о доме, можно сразу пустить пулю в лоб. Надо работать.
К следующей ночи пурга разыгралась не на шутку. Стены конторы содрогались от ударов ветра, снег с шипением бился в стекла. Температура упала до минус тридцати. Мир за стенами балков превратился в ледяной ад, но именно этот ад и спасал их сейчас от радиоактивной пыли, прибивая её к земле.
В большом зале столовой, где устроили штаб, собралось человек тридцать. Тесно, душно, накурено так, что топор вешать можно. Люди сидели на лавках, на полу, жались друг к другу. Здесь находились суровые мужики, привыкшие к вахтам, к месяцам без дома, к тяжелому труду. Но сейчас в их глазах читался тот же животный страх, что и у любого человека, потерявшего опору.
На столе, среди груды проводов и аккумуляторов, стояла рация Ильича. Пашка, нацепив наушники, медленно крутил верньер настройки. Рядом местный связист, дядя Миша, колдовал с самодельными фильтрами, пытаясь отсечь треск статических разрядов. Атмосфера была наэлектризована. Каждый шорох в динамике заставлял всех замереть.
— …шипение… треск… Динамик выплевывал белый шум.
— Давай на сороковку, — посоветовал Ильич, стоявший за спиной Пашки. — Там радиолюбители должны быть. Они живучие.
Пашка крутнул ручку. Сквозь вой помех прорвался голос. Далекий, плавающий, то исчезающий, то появляющийся вновь.
— …всем… это Казань… район Дербышки… видим зарево со стороны авиазавода… ветер южный… воды нет… кто слышит…
В столовой кто-то судорожно вздохнул.
— Казань, я Северный! — крикнул Пашка в тангенту. — Прием! Что у вас?
Но ответ не последовал. Эфир был односторонним. Пашка крутил дальше.
— Новосибирск горит… повторяю, Новосибирск накрыт… гриб был высотой километров двадцать… приборы зашкаливают… прощайте, мужики…
— Новосибирск… — прошептал кто-то из вахтовиков. — У меня там дочка учится…
— Молчать! — рыкнул Ковалев. — Слушаем дальше.
Следующий голос был четким, военным, чеканным, но от этого еще более страшным.
— …Циркулярно. Всем уцелевшим гарнизонам. Код «Омега». Страна переходит на осадное положение. Правительство уничтожено. Действовать согласно пакету номер три. Автономность полная. Огонь на поражение по мародерам. Сохранять ресурсы. Конец связи.
Потом прорвался чей-то истеричный крик:
— …они идут! Люди с юга! Они светятся! Не пускайте их! У них кожа слезает! Стреляйте, стреляйте!!!
Пашка сорвал наушники. Руки тряслись.
— Что там? — спросил Ваня, который сидел рядом, обхватив колени руками.
— Хаос, — глухо подытожил Лебедев. — Военные пытаются командовать, но системы нет. Крупные города уничтожены. Те, что поменьше, в панике. Идут толпы беженцев. Фонит везде.
Ильич вышел в центр круга света. Он выглядел уставшим, постаревшим на десять лет за один день, но его фигура оставалась прямой. Выправка бывшего военного.
— Так, мужики. Слушаем сюда.
Шум и перешептывания стихли.
— Мы услышали то, что должны были. Большой земли больше нет. Помощи не будет. МЧС не прилетит, тушенку не сбросит. Мы остались одни.
Он обвел тяжёлым взглядом присутствующих.
— Но есть хорошая новость. Мы живы. У нас есть крыша, тепло, еда и оружие. Мы на Севере, здесь радиации меньше. Это наш козырь. Сейчас главное — это дисциплина. Кто раскиснет, тот труп. Кто начнет жалеть себя, потянет на дно всех.
Сидоров подошел к карте района, висевшей на стене.
— Завтра с утра разбиваемся на
