Те, кто остались - Александр Науменко
— Ильич, а «Маяк»? Или новости какие?
— Пробовал. Шипит. Ладно, может, магнитная буря. Северное сияние ночью видели? Нет? А оно могло быть. Ионосферу перекорежило, вот связь и легла. Доедем до перевала, там вышка ретранслятора, может, прорвемся.
Они ехали еще три часа. Шутки постепенно иссякли. Однообразный гул мотора и бесконечное мелькание заснеженных деревьев вгоняли в транс. Пашка задремал, привалившись к рюкзаку.
Ему снилась Светка. Она стояла на кухне в его квартире и почему-то плакала, пытаясь собрать разбитую чашку. Осколки были острые, черные, и когда она брала их в руки, по пальцам текла не кровь, а черная нефть.
«Паша, ты не успел, — говорила она беззвучно. — Ты опять опоздал».
Он проснулся от резкого толчка. ГТ-Т встал. Двигатель заглох, и на кабину навалилась звенящая, ватная тишина.
— Приехали, — констатировал Саня. — Топливопровод, похоже, перемерз. Или фильтр забило парафином. Солярка-то летняя еще.
— Долго чинить? — спросил Ильич, растирая лицо руками.
— Минут тридцать. Надо паяльной лампой прогреть магистраль и фильтры поменять.
Все вылезли наружу размяться. Мороз крепчал. Было уже градусов пятнадцать ниже нуля. Пар валил изо рта густыми клубами.
Пока Саня гремел инструментами, открыв моторный отсек, Пашка отошел в сторону, к краю просеки. Снег перестал идти, небо расчистилось. На востоке, где уже сгущались сумерки, висела огромная, неестественно яркая луна.
Ильич снова возился с раносной станцией, которую вынес из кабины и поставил на капот, развернув длинную антенну-лучи.
— Ну что? — спросил подошедший Трушин.
Он уже не улыбался. Холод пробирал до костей.
— Чертовщина какая-то, — звучал глухо голос Сидорова. — Я поймал «цифру».
— В смысле? — не понял Пашка.
— Цифровой сигнал. На аварийной частоте МЧС. Но это не голос. Это автомат. И он не наш.
— А чей?
— Не знаю. Кодировка странная. И еще…
Ильич покрутил ручку настройки. Сквозь треск статики прорвался тонкий, пульсирующий писк.
— Слышите? Это сигнал бедствия. Но не от людей. Это маяки. Аварийные буи самолетов.
— Упал кто-то? — насторожился Ваня.
— Похоже, много кто упал, — медленно проговорил Ильич, глядя на шкалу прибора. — Слишком много.
В этот момент Саня захлопнул моторный отсек.
— Готово! Заводим, пока не остыла!
Они снова забрались в теплое нутро тягача, но уют исчез. Пашка смотрел на затылок Ильича и видел, как напряжена его шея. Начальник что-то знал, или догадывался, но молчал, чтобы не сеять панику.
До перевала оставалось километров двадцать. Там, на вершине сопки, стояла старая геодезическая вышка и будка с ретранслятором газовиков. Оттуда открывался вид на долину реки, где в нескольких километрах лежал поселок Северный, их база.
Тягач ревел, взбираясь на крутой подъем. Гусеницы скребли по камням, скрытым под снегом. Пассажиров по-прежнему довольно ощутимо трясло, так что вытряхивало все мысли из головы.
— Вань, дай карту, — попросил Пашка.
Он развернул планшет. Северный был небольшим вахтовым поселком, но там имелся аэродром подскока, склады ГСМ и узел связи. Оттуда вертушки летали в райцентр.
— Паш, что ты там высматриваешь? — спросил Ваня, заметив нервозность друга. — Приедем, баню истопим…
— Да успокойся ты со своей баней, — вдруг огрызнулся Пашка. — Ты не видишь, что происходит? Связи нет. Эфир молчит. Маяки пищат.
— Ну и что? — хохотнул товарищ, но смех получился жалким. — Война началась, что ли?
В кабине наступила тишина. Слово «война», произнесенное вслух, повисло в спертом воздухе тяжелым свинцовым шаром. В последние месяцы слишком часто звякали оружием. Особенно напряжение усилилось после удара США по Ирану.
ГТ-Т выполз на вершину перевала. Здесь ветер гулял свободно, сдувая снег до голых камней.
— Стой! — скомандовал Ильич. — Глуши.
Саня дернул рычаг остановки дизеля. Тишина снова ударила по ушам.
— Зачем встали, Петр Ильич? До базы же рукой подать, — начал было Вологодский.
— Смотрите, — показал рукой вдаль Сидоров.
Они высыпали из машины. С перевала открывался вид на огромную котловину, погруженную в сумерки. Где-то там, далеко внизу, должен был светиться огнями поселок Северный. Обычно его зарево было видно за десятки километров. Газовики не жалели электричества, да и факел попутного газа горел всегда.
Но внизу была тьма. Абсолютная, первобытная чернота. Ни единого огонька. Ни прожектора на вышке, ни уличных фонарей, ни света в окнах общежитий.
— Может, авария на подстанции? — неуверенно предположил Саня. — Генератор сдох?
Ильич не ответил. Он достал бинокль.
— Небо, — тихо сказал Пашка. — Посмотрите на небо на юге.
Все повернули головы. Там, за сотни километров, где находился большой промышленный город-миллионник, небо не было черным. Оно светилось. Но это было не зарево городских огней. Низкий край облаков подсвечивался грязно-багровым, пульсирующим светом, словно там, за горизонтом, открыли дверцу гигантской доменной печи. Ветер приносил запах. Не пахло тайгой. Пахло гарью, горелым пластиком и чем-то сладковатым, металлическим.
— Включай рацию на полную, — приказал Сидоров.
Голос старшего стал жестким, стальным.
— Антенну на крышу. Ищи КВ-диапазон, дальние частоты.
Трушин и Лебедев полезли устанавливать штырь. Руки дрожали, гайки не накручивались. Страх, липкий и холодный, начал просачиваться под куртки.
— Есть контакт! — крикнул Ильич из салоначерез минуту. — Идите сюда!
Они втиснулись в кабину. Динамик «Ангары» хрипел. Сквозь треск прорывался голос. Это была не запись. Живой голос, но искаженный, срывающийся на крик.
— …всем, кто слышит! Это борт 452, транспортная авиация. Идем на вынужденную. Топлива ноль. Аэродром разрушен. Полосы нет. Город горит. Вижу грибовидные облака в районе ТЭЦ и нефтезавода. Фон зашкаливает… Господи, они ударили везде… Всем бортам…
Голос потонул в шуме, сменившись монотонным металлическим голосом бота:
«Внимание! Гражданам проследовать в укрытия. Объявлена радиационная опасность. Применить средства индивидуальной защиты. Не покидать герметизированные помещения. Ожидается повторный удар…»
И снова тишина.
Вологодский медленно сполз по спинке сиденья. Его лицо стало серым, как пепел.
— Мама… — прошептал он. — Она же в Вологде. Крыша течет…
Ваня Трушин сидел с открытым ртом, глядя в одну точку. В его глазах застыл детский, непонимающий ужас.
