Те, кто остались - Александр Науменко
— Ладно, женихи, — скомандовал Сидоров. — Давайте ужинать. Тушенка сегодня «Главпродукт», элитная. Саня, доставай заначку. По пятьдесят капель за закрытие маршрута — сам Бог велел. Завтра камералка, пакуем ящики, подбиваем документацию. Вертушка в среду, если погода даст.
Вологодский сходил в палатку и вернулся с запотевшей фляжкой. Разлили по алюминиевым кружкам, совсем чуть-чуть, для запаха и тепла.
— За удачу, — сказал Ильич, поднимая кружку. — И чтобы сезон закрыть без приключений. Пусть там, в городах, люди суетятся, а у нас здесь порядок. Тайга, работа и чистая совесть.
Они выпили, закусили горячей, обжигающей картошкой с мясом. Вкусно было так, как бывает только в лесу, когда ты нагулял зверский аппетит за двадцать километров по буреломам.
После ужина Ильич ушел в палатку проводить сеанс радиосвязи. Сквозь брезент было слышно, как он вызывает базу:
— «Байкал», я «Север-2», прием… Как слышите меня, «Байкал»? Прием… Да, слышу вас на троечку. Координаты точки сбора прежние. Погода? Давит немного, барометр падает. Ждем снег. Вас понял. Конец связи.
Лебедев сидел у догорающего костра, глядя на угли. Саня уже забрался в спальник, Ваня еще возился, развешивая промокшие портянки над теплом.
Вокруг стояла огромная, темная страна. Где-то в темноте хрустнула ветка, может, лось, а может, и хозяин тайги проверяет владения. Но страха не было. Было чувство глубокого удовлетворения от сделанной работы. Они нашли то, что искали. Они выдержали этот сезон.
Пашка достал телефон, включил его на секунду, просто чтобы посмотреть на заставку. Связи здесь, конечно, не было. С экрана на него смотрела улыбающаяся девушка с рыжими кудрями на фоне Исаакиевского собора.
«Скоро буду, Светик, — мысленно сказал он ей. — Еще три дня и дорога домой».
Он выключил телефон, чтобы сберечь заряд, и полез в палатку. Завтра предстояло много работы: описывать образцы, паковать тяжелые деревянные ящики, консервировать лагерь. Мир был прост, понятен и надежен, как геологический молоток. И никто из них не знал, что этот вечер, последний спокойный вечер в истории человечества.
Утро, как и предсказывал Ильич, обрушилось на тайгу тяжелым, чугунным холодом. Мир, еще вчера сырой и прелый, за ночь поседел. Мороз ударил резко, без предупреждения, сковав жидкую грязь зимника в каменную стиральную доску. А следом повалил снег, густой, плотный, скрывающий горизонт за белесой пеленой.
Пашка проснулся от того, что полог палатки провис под тяжестью снега и теперь лежал почти на лице. Спальник, несмотря на «экстремальную» маркировку, перестал греть еще под утро. Он выпростал руку, нашарил фонарик и глянул на часы. Семь ноль.
Снаружи раздался надсадный кашель. Саня пытался оживить ГТ-Т. Дизель чихал, давился холодным воздухом, выплевывал сизые клубы солярного дыма, но схватывать отказывался.
— Давай, родная, не дури, — слышался глухой голос механика сквозь брезент. — Эфиру ей, что ли, пшикнуть…
Наконец, с лязгом и ревом, перекрывающим шум ветра, мотор «газушки» заревел. Вибрация передалась земле, и даже в палатке задрожала кружка на ящике.
— Подъем, геология! — гаркнул Ваня Трушин, врываясь внутрь вместе с клубами морозного пара. — Зима пришла, грачи улетели, остались одни долбо… кхм, энтузиасты!
Сборы были быстрыми и нервными. Пальцы коченели, узлы на тентах не развязывались, приходилось рубить шнуры ножом. Тяжелые ящики с образцами, результат трех месяцев каторжного труда, грузили на корму тягача с особой осторожностью. Это была их валюта, их отчет, их билет в нормальную жизнь.
— Ну, с богом, — перекрестился Ильич, когда лагерь превратился в пустое пятно примятого снега с черным кострищем посередине. — По коням.
В кабине ГТ-Т было тесно и шумно, как внутри работающего отбойного молотка. Пахло соляркой, мазутом и немытыми телами. Саня сел за рычаги, Ильич занял место командира справа, а Пашка с Ваней втиснулись на заднюю лавку, заваленную спальниками и рюкзаками.
— Поехали! — махнул рукой Сидоров.
Тягач дернулся, лязгнул гусеницами и, взревев, пополз в горку. Снег летел в лобовое стекло, дворники едва справлялись, размазывая ледяную кашу. Но настроение у экипажа оказалось приподнятое. Это был путь домой. Первые два часа они действительно шутили. Кричали, чтобы перекрыть рев двигателя.
— Я сейчас бы душу продал за горячий душ! — орал Ваня, пытаясь закурить на ходу.
Тряска была такой, что сигарета плясала в зубах.
— А потом в кабак. Закажу себе стейк, вот такой толщины, с кровью! И водочки, запотевшей, в графинчике…
— А Маринка твоя как же? — смеялся Пашка, держась за поручень, чтобы не улететь головой в металлическую стойку. — Она тебе стейк из тебя же сделает, если пьяным придешь.
— Ой, Лебедь, ты скучный! Маринка поймет. Герой вернулся! Добытчик! Мы ж премию получим за эту точку, Ильич, скажи?
Сидоров, не оборачиваясь, показал большой палец. Он сидел, надев наушники радиостанции, и пытался что-то поймать в эфире.
ГТ-Т полз по зимнику, просеке, прорубленной сквозь тайгу десятилетия назад. Сейчас, под снегом, замерзшие колеи стали спасением. Летом здесь утонул бы танк, но мороз превратил болото в хайвей.
— Саня, жми! — подначивал Трушин. — Сто верст до базы, к вечеру должны быть, если фрикционы не сдохнут!
Вологодский только хмыкал, вцепившись в рычаги. Он чувствовал машину кожей. Правая гусеница немного запаздывала, тормозная лента проскальзывала, но пока было терпимо.
К обеду снегопад усилился. Тайга превратилась в черно-белую гравюру. Ели стояли, опустив лапы под тяжестью белых шапок. Видимость упала метров до пятидесяти.
— Ильич, что там с прогнозом? — крикнул Пашка, заметив, что начальник партии нервно крутит ручки настройки КВ-радиостанции «Ангара».
Сидоров снял один наушник. Лицо у него было озадаченное.
— Странно, — пробурчал он. — Эфир пустой. Вообще. Даже китаёзов нет.
— Может, антенна обледенела? — предположил Саня, не отрывая взгляда от дороги.
— Да нет, штырь чистый. И помех нет. Просто белый шум. Обычно на этой частоте метеорологи сидят, летуны переговариваются. А тут как вымерли.
— Выходной у них, — хохотнул Ваня. — Бухают все. День геолога… тьфу ты, какой сегодня праздник? День взятия Бастилии?
— День тишины, — буркнул Пашка.
Его почему-то кольнуло нехорошее предчувствие. Не то чтобы он был паникером, но тайга учит внимательности к деталям. Полная
