АдвокатЪ - Саша Фишер

Я, конечно, разные дела вытаскивал, скажу вам без ложной скромности, но, увы, дела, подобные вашему, вот так с разбегу не переворачивают.

Паршивец уже продавал себя, как большого мастера. Будто не он только что сел в лужу.

Вдова держалась, но я видел — из последних сил.

— Мне в первой конторе сказали, сперва деньги класть, — проговорила она. — Во второй и слушать не стали. Сказали: против Кузнецова без чуда не ходят. В церковь сходить посоветовали. А денег у меня вперёд нет. Я потом заплачу… из того, что отобьёте, заплачу. Лавкой стану платить, ежели лавка останется.

Вон оно что, денег у неё тоже не было. Оплата предполагалась в счёт «будущих побед».

Павел развёл руками.

— Контора не богадельня, сударыня. Я вам прямо скажу: дело дурное. Бумаги можете оставить. Когда руки дойдут, посмотрим внимательнее, конечно. Но обещать я ничего не стану.

Он произнёс последнее так, что стало ясно — ставит точку. Для Павлика на этом всё закончилось. Для вдовы тоже, если никто сейчас не двинет дело с места.

Вдова не взяла бумаги. Стояла и смотрела на Павла спокойно, устало и с едва заметным презрением, будто он только что отказался вытащить ребёнка из воды, потому что сапоги жалко мочить.

— Коли так, оставлю, — сказала вдова. — Хоть след будет, что я приходила. Моё дело правое.

Павел явно хотел отмахнуться и от неё, и от следа, и от всего, что могло потом напомнить ему об этом визите. Потому собрал бумаги в свёрток, сунул их на край стола и встал.

— Мне право некогда, сударыня. Аркашка, гляди за столом, у меня тут срочное дело образовалось!

Он схватил шляпу и вышел в соседнюю комнату, оттуда — дальше по коридору. Я слышал, как дверь в передней хлопнула сильнее, чем требовалось. Значит, ушёл. Может, за сапогами или выдохнуть на улице, подождать, пока вдова уйдёт. Мне было всё равно. Вернее, мне его отсутствие как раз было на руку. В комнате остались я, вдова и её свёрток.

Несколько секунд она стояла молча. Потом будто только теперь позволила себе выдохнуть и показать слабость. В глазах блеснули слёзы.

— И здесь так же, — прошептала вдова. — Что ж, видно, Господь велит терпеть.

Я поднялся из-за стола. Чужое тело всё ещё слушалось неохотно, но прежняя дрожь постепенно затихала. Подошёл, подтянул к себе свёрток и развязал ленту.

— Сядьте, сударыня, — сказал я. — И говорите по порядку.

Вдова посмотрела на меня настороженно. Я был для неё мальчишкой в потёртом жилете, из тех, что подают шляпу, бегают в канцелярию и портят перья. Серьёзно слушать такого человека в её положении — последняя степень нужды. Видно, до неё она уже дошла.

Женщина села на краешек стула. Я разложил бумаги. Торговая книга. Расписка. Показание приказчика. Прошение. Выписка о смерти. Ещё какая-то приписка, переписанная чужой рукой. Глаз у меня цеплял смысл быстро, но я нарочно шёл медленно. Дореволюционный почерк уже перестал резать взгляд так, как в первый миг.

— Полное имя ваше, — спросил я, вытаскивая к себе журнал входящих.

— Прасковья Андреевна Ведерникова.

— Лавка ваша где?

— На Ильинке, нижний ряд, рядом со свечной лавкой Парамонова.

— Муж когда умер?

— Двенадцатого марта, под утро.

— А бумагу эту Кузнецов когда вам показал?

— В тот же день к вечеру и показал. Сказал, мол, покойный ещё за день до смерти всё определил.

Я сделал пометки на отдельном листе и поднял глаза.

— За день до смерти он в уме был?

Вдова сцепила пальцы так, что те аж побелели.

— Какой там в уме. С вечера жаром горел. Руки ватные. Узнавал через раз. Меня ещё звал Анисьей, а то сестра его покойная. Я ему воды подношу, а он смотрит в стену. Доктор приходил дважды. Потом батюшку звали, потому что я уж думала, не дотянет до утра.

— Доктора как звали?

— Лебедев. Николай Степанович. Он на Солянке живёт, у них там табличка на воротах.

— Аптека?

— У Варгина, у Покровских ворот. Оттуда мальчишка лекарство носил. Жёлтая бутылочка была и порошки в бумажках. Я уже и не вспомню название.

— Батюшка из какого прихода?

— Из церкви Николы у Ильинских ворот. Отец Василий звать.

Я записывал коротко, быстро. Ещё пару минут назад тут лежало мёртвое дело. Теперь в нём появлялись двери. Доктор. Аптека. Священник. Люди, которые могли видеть состояние покойного не со слов вдовы и не со слов Кузнецова.

— В день, когда по дате бумагу подписывали, кто в комнате был? — уточнил я.

Она нахмурилась, вспоминая.

— Я сперва там была. Потом приказчик кузнецовский, Егорка, меня вывел. Сказал, мужчины о деле говорить станут. Я пошла за водой, потом обратно, а дверь прикрыта. Через малое время Кузнецов выходит и говорит: всё, Прасковья Андреевна, Иван Трофимович в себя пришёл, своё слово сказал, и теперь я лавку на себя приму, как было между нами условлено. Я-то думала, он проститься пришёл с муженьком, а оно вон оно как…

— Муж после того что-нибудь говорил про бумагу?

— Да где ж. Он ещё с утра совсем поплыл. Я только руку ему трогала — холодная была.

Я потянул к себе журнал, нашёл чистую строку и записал: «От Прасковьи Андреевны Ведерниковой принято прошение по спору о лавке и товаре после смерти мужа её, Ивана Трофимовича Ведерникова. Приложены: расписка, выписка из торговой книги, свидетельство, прочее». Поставил дату. Рука чужого тела сперва пошла неровно, потом выправилась. Я перевязал свёрток заново, приложил к нему клочок бумаги с короткой пометой и положил поверх журнала. Прасковья Андреевна следила за моими руками молча.

— Что вы делаете? — спросила она наконец.

— Ваше дело в ход пускаю, — ответил я.

Она смотрела на меня так, будто я заговорил по-китайски.

— А толк? Павел Ефимович же…

— Толк будет, — мягко перебил я. — Коли доктор подтвердит, в каком виде ваш муж лежал в день подписи. И батюшка. И аптека, ежели там записано, что за лекарство брали.

На слове «доктор» она подалась вперёд.

— Вы думаете, это поможет?

— Думаю, это лучше, чем слёзы лить, — сказал я. — Ежели покойный в тот день не понимал, что ему подсовывают, всё остальное ляжет уже не так криво.

Вдова долго смотрела на меня. Потом кивнула, замялась.

— Николай Степанович человек строгий, — проговорила она. — Только честный. Ежели видел, скажет. И батюшка скажет. Он Ивана Трофимовича исповедовал.

— Вот и хорошо, — сказал я. — Вы пока ступайте домой. В лавке глядите за книгами и за кладовой. Коли товар к вечеру тронут, запомните, кто вывозил и куда. Имя мальчишки аптечного помните?

— Федька, кажется. Рыжий