АдвокатЪ - Саша Фишер
— Александр Сергеевич? — продолжил он тем же вкрадчивым голосом. — Или ты под дверями уши грел? Что слышал?
Вот же любознательный какой. Я поднял на него глаза. Голова у меня работала ясно, но вот чужой рот всё ещё жил по своим правилам. Я чувствовал, как в горле поднимается привычная для этого тела вязкость, как язык будто ищет привычную дорожку и словесные конструкции.
— Сам… смекнул, — выдавил я и сам поморщился.
Павел коротко усмехнулся и важно качнул головой, будто разговаривает с молью.
— Ты? Сам? Аркашка, ты хоть ври складно. Мне байки не нужны. Слушай сюда. Ежели хочешь остаться при конторе, будешь говорить, о чём Александр Сергеевич болтает. Что про меня хозяину носит и про дела шепчет. Ясно?
Вот оно. Даже благодарность у таких, как он, ходит кривой тропой. Только что шкуру спас, а уже решил купить себе уши подешевле. И ведь, если память прежнего тела не врёт, прежде Пашка ходил по струнке перед моим отцом. Расслабился, видать…
Я опустил взгляд на свои башмаки. Правый держался честным словом, левый скрипел при каждом шаге так, будто внутри сидел мышиный хор и упражнялся в пении.
— На улицу я поди и в этих выйти могу, Пал Ефимыч, — сказал я медовым голоском, глядя вниз. — Только в таких башмаках за людьми не набегаешься. Скрипят, заразы, выдадут с потрохами. Александр Сергеевич поди через полкоридора услышит.
Ну вот. Хоть этот чужой язык начал слушаться.
Павлик пару секунд смотрел на меня, потом до него дошло. Щёки у него залились тонкими красными пятнами.
— Ах ты ж мелкая дрянь, — сказал он почти с уважением. — Ладно. Будут тебе сапоги. Только язык держи за зубами.
Я кивнул. Обещать тут ничего не требовалось. Он сам уже всё решил: купил услугу, которой не получит. А я что, с ним спорить буду?
Павел Ефимыч ткнул пальцем в груду бумаг на столе.
— Садись и разбирай, что к жалобе можно приложить. Раз такой догадливый выискался, руки пусть тоже пользу приносят. Только смотри, Аркашка, ещё один фокус мне нынче не устрой. У меня и так день недобрый вышел.
Он дёрнул стул, сел, подтянул к себе выписки по проигранному делу, но читать не начал. Сидел, стучал ногтем по столешнице и думал уже не о бумагах, а о том, как вывернуть своё падение в пристойный вид.
В приёмной скрипнула половица. Потом ещё одна. Павел раздражённо поднял голову, и в дверях показалась женщина.
— Разрешите…
Она остановилась у порога, замялась. На ней было чёрное платье, старое, почищенное, аккуратно подштопанное на обшлагах. Тёмный платок стягивал волосы. В руках она держала свёрток бумаг, перевязанный выцветшей лентой. Лицо у женщины было бледное, осунувшееся, с серым оттенком, выдававшим с головой, что она уже несколько ночей не спит и живёт на одном усилии воли.
— Милостивые государи… — начала она и запнулась, растерянно переводя взгляд с Павла на меня и обратно.
— Чего вам, сударыня? — спросил он с показной вежливостью. — Вам же вчера всё сказали!
Женщина нерешительно сделала шаг внутрь.
— Да, сударь, я вчера приходила. Мне сказали сегодня. По делу мужа моего, Ивана Трофимовича Ведерникова. Бумаги я принесла, чтобы не со слов говорить. Мне говорили, господин поверенный, может, взглянет, если бумаги будут.
Павел Ефимыч протянул руку без всякого желания.
— Давайте сюда. Сергея Аполлоновича нет, я сам посмотрю.
Женщина подошла и подала свёрток обеими руками, словно отдавая последнее, что осталось. Павлик деловито развязал ленту, разложил верхние листы на столе и стал смотреть. Я сразу понял, что в суть он вошёл с первой страницы, хотя явно читал между строк.
— Муж мой три дня как преставился, — сказала женщина, видя, что Павел молчит. — Лавка у нас бакалейная была, на Ильинке, в нижнем ряду. Иван Трофимович сам держал, с компаньоном своим, Кузнецовым. А теперь этот Кузнецов говорит, будто муж ему лавку с товаром уступил в счёт долга. Расписку показывает. Бумагу показывает. Приказчика своего привёл. И всё ему верят.
Павел перевернул лист, глянул на подпись, потом на запись в книге.
— Дальше, — бросил он, хотя слушал с явным безразличием.
— Сегодня с заднего двора уже людей присылали, — продолжила вдова, и голос у неё заметно дрогнул, но она удержала его. — В кладовую лезли. Говорят, к вечеру часть товара увезут, чтоб не пропало. А завтра с приставом придут на опись. У меня двое детей малых. Мальчик десятый год, девочка седьмой. Нас оттуда выставят, сударь.
Павел брезгливо развернул ещё один лист.
— И что вы хотите от конторы?
Женщина сглотнула.
— Чтоб защиту мне дали. Чтоб остановили это. Бумага у них говорит, будто Иван Трофимович сам всё им отписал. А я вам говорю, сударь, он в тот день уже ложку в руке не держал. Он с позапрошлого вечера лежал в горячке. Людей путал. Доктора мы ему звали. Батюшку звали. Из аптеки лекарство носили… — она тяжело вздохнула. — Какой там долг переписывать, он имени своего толком выговорить не мог.
Я, в отличие от Павлика, внимательно слушал вдову. И сразу понял, куда смотреть. Спорить с распиской на столе было поздно. Бить надо было в тот день, когда её будто бы подписали. Ежели Ведерников тогда уже не понимал, что ему суют под руку, всё остальное начинало шататься.
Павел Ефимыч меж тем уже сложил для себя полный расклад. Я видел это по тому, как он перестал листать и стал слегка поджимать губу. Всё. Приговор он вынес. В его глазах перед ним сидела вдова без денег, с делом против купца с именем, с распиской, с книгой и свидетелями, да ещё накануне описи. Для конторского карьериста такой посетитель хуже холеры.
— Сударыня, — мягко сказал он, возвращая верхний лист на стопку бумаг, — против расписки, торговой книги и живого свидетеля вдовьим словом в палату не ходят. Тем паче против господина Кузнецова. Человек он известный, с весом. А с чем вы пришли? С горем своим? Горю я верю, а суду надобно другое.
— Так вы скажите, где у них ложь, — ответила вдова быстро, будто только этого и ждала. — Вы ж по таким делам учёные люди. Я за тем и пришла.
— Ложь я, может, и чую, — сказал Павлик, нехотя поднимая глаза. — Только суду чуять мало, ему до моего чуяния дела нет. Ему подавай, чем ударить. А у вас что? Муж умер. Компаньон расписку показывает. Приказчик подтверждает, и книга с сим сходится. Завтра опись. Вы пришли, когда тесто уже в печи, так сказать.
