Золотое поле - Александр Науменко
— Нет, — наконец сказала она упрямо. — Я дотерплю. Я столько мечтала об этом. Мы уже здесь, мы прошли через весь этот ад. Я должна их увидеть. Просто… Просто дай мне ещё глоток воды. Один. Маленький.
Я вздохнул. Наш неприкосновенный запас. Но я не мог ей отказать. Я достал последнюю, третью бутылку. Протянул ей. Она сделала крошечный глоточек, с трудом проглотила и с виноватым видом вернула бутылку мне.
Я закрутил крышку и убрал бутылку обратно. Мы сидели на раскалённой земле посреди гигантской, потной, пьяной и уставшей толпы, в ожидании чуда, в ожидании «Степных Волков», которые должны были сделать всё это не зря. И я смотрел на свою жену, на её упрямый профиль, и понимал, что готов терпеть эту жару, эту вонь и эту грязь, сколько потребуется. Просто чтобы увидеть, как её лицо снова озарится той самой детской, счастливой улыбкой, когда на сцену выйдут её кумиры. Если, конечно, мы оба до этого момента не свалимся от обезвоживания и теплового удара.
Время текло, плавясь в раскалённом воздухе. На сцене сменяли друг друга группы, каждая из которых выкладывалась на полную, словно пытаясь своей энергией разогнать знойное марево. После суровых мужиков из «Терновника» на подмостки выпорхнула «Алёнушка», и её мощный, чистый голос на время заставил забыть об окружающей грязи. Потом певицу сменил психоделический, тягучий рок «Макова Цвета», погрузивший толпу в странный, липкий транс.
Музыканты почти не двигались, стоя на сцене, как призрачные фигуры в клубах фиолетового дыма. Их музыка была похожа на медленный яд. Она просачивалась под кожу, замедляла пульс и заставляла веки тяжелеть. Солист что-то бормотал в микрофон, но слов было не разобрать, они тонули в густом, обволакивающем звуке гитарных риффов.
— Чувствуешь? — прошептала Оля мне на ухо, прижавшись всем телом. — Они как будто саундтрек к сну играют.
— К кошмару, скорее, — пробормотал я в ответ, пытаясь стряхнуть с себя оцепенение. — Мне кажется, если закрыть глаза, можно увидеть что-то нехорошее.
— А ты не бойся.
Она взяла мою руку и положила себе на талию.
— Просто плыви по течению. Музыка — это вода. Она тебя вынесет. Смотри.
Супруга указала подбородком на парня неподалёку. Он стоял с закрытыми глазами, раскинув руки, и медленно покачивался, словно водоросль. На его лице блуждала блаженная улыбка. Вокруг него было несколько таких же «уплывших». Они создавали островки спокойствия в этом бурлящем человеческом море.
— Они понимают, — тихо сказала Оля. — Они не сопротивляются.
Я вздохнул и притянул её поближе. Может, она и была права. Может, стоило просто отключить мозг и позволить этому тягучему звуку унести меня. Я закрыл глаза. Перед внутренним взором поплыли разноцветные пятна, сливаясь и распадаясь под гитарные переборы. На мгновение я почти поверил, что всё хорошо.
Оля, казалось, была в своей стихии. Она забыла и про вонь, и про мусор, и про мёртвую собаку. Она прыгала, вскидывала руки, подпевала знакомым песням вместе с десятками тысяч таких же, как она. Её волосы, влажные от пота, прилипли ко лбу и щекам. Зелёные глаза горели восторгом, а на лице сияла абсолютно счастливая улыбка. Глядя на неё, я и сам на какое-то время отвлекался от духоты и чувства тревоги.
Эта тревога была неясной, но постоянной, как низкий гул трансформаторной будки. Она родилась ещё на въезде, когда я увидел переполненные мусорные баки и безразличные лица охраны. Она окрепла при виде мёртвой собаки, которую никто не спешил убирать. И сейчас она нарастала с каждой минутой, питаясь этим зноем, этой грязью, этой неестественной скученностью тел.
Я наклонился к Оле, перекрикивая затихающую музыку предыдущей группы.
— Может, отойдём назад? Туда, где посвободнее? Выпьем воды нормально.
Она посмотрела на меня, и её сияющее лицо на секунду омрачилось.
— Зачем? Мы же только пробились! Здесь самый лучший звук!
— Оль, здесь дышать нечем. Я боюсь, мы просто сваримся заживо до вечера.
— Не сваримся! — звонко рассмеялась жена и провела ладонью по моей мокрой щеке. — Ты просто слишком много думаешь. Расслабься! Смотри, сейчас будут «Волки»! Мы ждали этого весь год! Весь год, понимаешь?
Она поцеловала меня, быстро, со вкусом пыли и счастья. И в этот момент я понял, что никуда мы не уйдём. Её восторг был слишком заразителен, слишком чист. Я не мог его разрушить. Я просто кивнул, обнял её за плечи и стал ждать вместе с ней, пытаясь игнорировать тихий голос внутри, который шептал, что ничем хорошим это не кончится.
Но к трём часам дня солнце превратилось в безжалостного палача. Оно стояло почти в зените, и его лучи впивались в кожу, как раскалённые иглы. Воздух стал плотным, тяжёлым, в нём не хватало кислорода.
Люди вокруг нас изменились. Ушла эйфория, осталась только тупая, изматывающая борьба за выживание. Лица стали серыми, покрытыми испариной и пылью. Движения замедлились, стали вязкими. Кто-то сидел прямо на вытоптанной земле, уронив голову на колени. Кто-то, наоборот, становился агрессивным. Я видел, как два парня едва не подрались из-за бутылки с водой, которую один уронил, а другой попытался поднять. Их разняли соседи, но в воздухе повисло злое напряжение.
— Воды, — прохрипела Оля, прислонившись ко мне.
Её восторг окончательно испарился, уступив место усталости. Зелёные глаза потускнели.
— У тебя осталась?
Я потряс почти пустую пластиковую бутылку. На дне плескался один-единственный глоток тёплой, пахнущей пластиком жидкости.
— Последний. Пей.
— А ты?
— Я потерплю, — соврал я.
В горле стоял ком, а язык прилип к нёбу.
Она с благодарностью взяла бутылку, сделала крошечный глоток и протянула её обратно.
— Пополам.
Я допил остаток. Это не помогло. Солнце продолжало выжигать из нас жизнь, превращая огромное поле в гигантскую духовку, набитую десятками тысяч измученных тел. Казалось, ещё немного, и эта огромная, перегретая масса людей просто взорвётся от накопленной усталости и злости. Мы все были натянуты, как струна. И ждали того, кто на ней сыграет.
И именно в этот момент на сцену вышли те, кого ждали больше всего. На огромных экранах по бокам от сцены вспыхнул логотип, оскаленная волчья морда. Толпа, до этого
