Золотое поле - Александр Науменко
Их вокалист, худой, жилистый мужик с бритой налысо головой, известный всем как Череп, подошёл к самому краю сцены. Он обвёл многотысячное поле безумным, горящим взглядом и вскинул руку.
— Здо-ро-во, «Золотое Поле»!
Его голос, усиленный аппаратурой, ударил, как хлыст.
— Вы живы там? Я не слышу! Вы живы?!
Толпа взвыла в ответ так, что у меня заложило уши.
— Вот так-то лучше! — осклабился Череп. — Солнце жарит? Воды не хватает? Организаторы, козлы?
Снова оглушительный рёв одобрения, в котором уже слышались злые, яростные нотки.
— Я знаю, братцы и сёстры! Я всё знаю! Но мы здесь не для того, чтобы жаловаться! Мы здесь ради любви! Ради мира! Вы слышите? Любовь и мир! Это всё, что нам нужно! Давайте любить друг друга! Прямо здесь! Прямо сейчас! Посмотрите на соседа справа! Посмотрите на соседку слева! И скажите им: «Я люблю тебя!» Ну же!
И толпа, эта гигантская, измученная, пьяная и одурманенная масса, послушно повернула головы. Вокруг нас люди, глядя друг на друга мутными глазами, принялись бормотать: «Я люблю тебя…», «И я тебя люблю…». Это было странно и жутко.
Оля, ведомая общим порывом, повернулась ко мне. Её глаза, только что тусклые от жары, снова блестели, но теперь в них было что-то фанатичное, отражавшее пламя, которое зажёг со сцены Череп.
— Я люблю тебя, — выдохнула она, и её голос был полон искреннего, почти религиозного трепета.
Она ждала ответа. Я смотрел в её лицо, на тысячи лиц вокруг, повторявших эту фразу, как мантру, и чувствовал, как по спине ползёт холод. Я любил её. Больше всего на свете. Но я не мог произнести эти слова сейчас, здесь, по команде этого бритоголового кукловода. Это казалось кощунством, профанацией чего-то настоящего и важного, что было только между нами.
— Оля, это же… просто шоу, — тихо сказал я, пытаясь достучаться до неё.
Она нахмурилась, не понимая.
— Что?
— Он играет с нами. Он говорит то, что все хотят услышать.
Но её взгляд уже снова был прикован к сцене. Череп вскинул руки, принимая волну обожания.
— Я тоже вас всех люблю, мои дикие, мои прекрасные звери! — взревел он.
Оля счастливо улыбнулась, словно эти слова были адресованы лично ей. Мои же опасения утонули в общем рёве. Я понял, что остался один на один со своей тревогой посреди этого океана слепой, восторженной веры.
— Громче! — орал Череп, носясь по сцене. — Я хочу, чтобы космос нас услышал! А теперь давайте отбросим всё лишнее! Всю эту чушь, которую на нас навесили! Стыд, это чушь! Одежда — это чушь! Под ней мы все одинаковые! Голые, настоящие, готовые любить! Отбрасывайте стыд! Отбрасывайте вашу одежду! Срывайте её с себя! Срывайте её с соседей! Давайте!
Он издал дикий вопль, и в ту же секунду взорвались гитары, ударили барабаны. Череп запел, и его слова стали последней искрой, брошенной в бочку с порохом.
Сбрось кожу овечью, забудь про закон! Пусть правит инстинкт, первобытный и злой! Сегодня мы стая, мы слышим лишь вой, Так стань же, как мы, или сдохни со мной!
А дальше начался ад. Форменный, кромешный ад, который мне не забыть до конца моих дней. Словно по команде, люди вокруг нас обезумели. Призыв кумира был воспринят буквально. Мужик, стоявший рядом с нами, потный, с безумными глазами и татуировкой паутины на локте, с животным рыком протянул руку и одним движением сорвал с Ольги зелёный верх купальника.
Жена взвизгнула, тонко, испуганно, и инстинктивно прикрыла руками грудь. Во мне что-то оборвалось. Не думая ни секунды, я развернулся и со всего размаха треснул наглеца кулаком в рожу. Раздался хруст. Он отшатнулся, изо рта и носа у него хлынула кровь. Но пока я метелил его, чувствуя, как костяшки проваливаются в податливую плоть, чьи-то другие руки уже тянулись к моей жене. Кто-то попытался стянуть с неё шорты, и ему это почти удалось. Они оказались спущены до колен, вместе с трусиками.
Это происходило повсеместно. Толпа превратилась в клубок дерущихся, вопящих тел. Те, кто пытался защитить своих девушек и жён, тут же вступали в драку. Воздух наполнился криками, отборной руганью, воплями боли и ярости.
Я обернулся, отшвырнув от себя обмякшее тело первого ублюдка. Схватил Олю за запястье, дёргая к себе. Она запуталась в собственных шортах, оказавшихся в районе лодыжек, и чуть не упала, пытаясь одновременно и натянуть их, и удержаться на ногах. Искать клочок зелёной ткани в этом месиве было бессмысленно.
— Пошли отсюда! — заорал я ей в самое ухо, продолжая тащить её за собой сквозь обезумевшую массу.
Её шорты слетелиокончательно, оставшись где-то позади.
— Подожди! Я! Я….
Со всех сторон прилетали тычки, удары. Я развернул Олю спиной к себе, прикрывая её своим телом, и попёр напролом, работая плечами и кулаками. Она что-то кричала, но я не мог разобрать ни слова из-за оглушительного шума. Я видел только её глаза, огромные от ужаса, и белое, как полотно, лицо.
Я отпихнул в сторону парня, вставшего на пути, тут же треснул другого, замахнувшегося на меня пустой бутылкой, в челюсть, толкнул плечом третьего. Внезапно острая боль пронзила спину. Какая-то девица с раскрашенным лицом вцепилась мне в майку и полоснула ногтями по коже. Не раздумывая, я развернулся и ткнул ей кулаком в живот. Она согнулась пополам, издав шипящий звук.
Это было чистое безумие. Апокалипсис в отдельно взятом поле. Воющая, рычащая толпа в один миг превратилась в стаю диких животных. И это сумасшествие, как вирус, распространялось во все стороны. Возможно, виной всему были жара, нехватка воды, отвратительные условия. Накопившиеся за три дня гнев и недовольство нашли свой выход.
Краем глаза я видел, как люди переворачивали пустые бочки, на которых было написано «Вода». Как с треском крушили прилавки с шашлыком и лотки с фестивальным мерчем. Группа людей с воем навалилась на высокую металлическую вышку, на которой сидело несколько операторов. Конструкция накренилась и с ужасающим скрежетом рухнула прямо в толпу, погребая под собой десятки тел. Кто-то с хохотом опрокидывал синие кабинки биотуалетов, и их зловонное содержимое выплёскивалось на землю, на людей.
