Золотое поле - Александр Науменко
— Всё. Пойдём отсюда. Скорее.
Она почти бежала, и я едва поспевал за ней. Когда мы отошли на безопасное расстояние, она остановилась и достала из рюкзачка влажные салфетки, яростно вытирая руки.
— Никогда, — сказала она глухим голосом, не глядя на меня. — Слышишь, Лёша? Никогда больше мы на такие мероприятия не поедем.
Я молча кивнул, понимая, что мечта о «дне музыки и свободы» окончательно разбилась о суровую, вонючую реальность.
Я старался не смотреть особо по сторонам, но взгляд сам выхватывал детали этого апокалипсиса. Две девушки, совершенно голые, с размазанной по лицу косметикой, хохоча, плескали друг на друга остатками пива из стакана. Их не смущали ни тысячи глаз, ни общая антисанитария. Я невольно засмотрелся на их молодые, упругие тела, но тут же почувствовал, как супруга взяла меня за подбородок и жёстко повернула мою голову.
— Не туда смотришь, — процедила она, недовольно скривив губы.
Я виновато кашлянул.
— Я… Я просто…
В паре метров от нас, прямо на тропе, лежала мёртвая собака. Небольшая, дворняжистого вида, с обрывком поводка на шее. Её живот вздулся, а над открытой пастью кружился тот же плотный рой мух. Люди просто обходили её, морщась, но никому и в голову не приходило убрать труп.
— Господи, какая гадость, — прошептала Оля, отворачиваясь. — Лёша, здесь так душно и грязно, я не могу…
— Терпи, родная, — приобнял я её за плечи. — Нам тут, к счастью, не ночевать. Ещё несколько часов, посмотрим «Волков» и поедем. Представь, как ночью вернёмся домой, в душ, а потом ляжем под сплит-систему…
Она кивнула, но я видел, что её энтузиазм заметно поубавился.
Мусор был повсюду. Он хрустел под ногами, как осенние листья. Пластиковые бутылки, смятые стаканы, обрывки упаковок от чипсов, раздавленные остатки еды, использованные влажные салфетки и даже предметы женской гигиены. Это было не «Золотое Поле», а гигантская свалка.
Состояние публики соответствовало обстановке. Пьяных и обдолбанных было не счесть. Кто-то спал, свернувшись калачиком прямо в собственной блевотине. Кто-то брёл, шатаясь и натыкаясь на других, с абсолютно пустыми глазами. Наше внимание привлёк парень, лет двадцати, который лежал навзничь прямо на солнцепёке. Его тощее тело было покрыто потом и пылью. На лице застыла блаженная, идиотская улыбка, а из уголка рта на землю тянулась ниточка слюны. Он был в отключке. Никто не обращал на него внимания. Мне стало страшно при мысли, что с ним будет через час-другой на этом пекле. Его кожа просто сгорит. А может, он и не проснётся вовсе. А главное, нигде не было видно врачей или полиции.
Наконец, мы пробились ближе к одной из сцен. Судя по рёву толпы и тяжёлым гитарным риффам, это была главная. Протиснуться к самому началу не было никакой возможности, там стояла плотная, колышущаяся стена из человеческих тел. Но и отсюда, метров со ста, было отлично видно и слышно. Со всех сторон кричали фанаты, вскидывали вверх «козу», трясли волосами и тёрлись друг о друга мокрыми, скользкими телами.
На сцене рубилась группа «Терновник». Четверо суровых, бородатых мужиков в чёрных джинсах и майках. Их хриплый, надрывный блюз-рок идеально ложился на окружающую действительность. Вокалист, сжимая в руке микрофонную стойку, выл:
— Пыль дорог на зубах скрипит, как песок!
Солнце в череп стучит, как судьбы молоток!
Брат, скажи, где здесь правда, а где здесь обман?
Вместо чистой воды, лишь солёный туман!
Толпа взревела и подхватила припев, превратив его в единый, отчаянный вопль:
— СО-ЛЁ-НЫЙ ТУ-МА-А-АН!
Оля, кажется, забыла про грязь и вонь. Её глаза снова заблестели. Она допила последние капли из своей бутылки, смяла её и, прыгая на месте в такт музыке, принялась подпевать вместе со всеми.
Я встал сзади, прижимая её к себе, обхватив руками за талию. Так я хоть как-то мог защитить её от хаотично дёргающихся со всех сторон тел. Моя майка мгновенно промокла от её пота и моего собственного. Голова начала гудеть от палящего солнца. Тени не было совсем. Ни клочка. Только бескрайнее, выжженное поле, забитое людьми, и огромное, безжалостное белое солнце над головой.
— Лёш, пить хочется, — прошептала Оля минут через двадцать, не отрывая взгляда от сцены.
Её голос был хриплым.
— Терпи, родная, — прошептал я ей в самое ухо, стараясь перекричать музыку. — У нас осталась последняя бутылка. На обратную дорогу.
Она кивнула, но я видел, как она сглотнула. Её первоначальный восторг от музыки боролся с физическим изнеможением.
На сцене музыканты «Терновника» тоже находились на пределе. Их волосы и одежда промокли насквозь, но они продолжали играть с яростной, отчаянной энергией. Вокалист схватил бутылку воды со стойки усилителя, облил себе голову и сделал всего один глоток, после чего швырнул остатки в толпу. Десятки рук взметнулись вверх, пытаясь поймать драгоценную пластиковую ёмкость. Это было похоже на ритуальное жертвоприношение божеству жажды.
— Спасибо, «Золотое Поле»! — прохрипел он в микрофон, когда отзвучал последний аккорд. — Вы — лучшие! Вы — самые стойкие! Дальше для вас будут играть наши друзья, «Вереск», а потом… потом те, кого вы все ждёте! «Степные Волки»! Держитесь!
Толпа взревела с новой силой. Музыканты поклонились и ушли со сцены. Началась техническая пауза. На огромных экранах по бокам от сцены замелькала реклама всё тех же спонсоров: пиво, вода, агрохолдинг.
Пауза оказалась страшнее самой музыки. Рёв гитар хоть как-то отвлекал, а теперь мы остались наедине с жарой, духотой и гулом многотысячной толпы. Оля обернулась ко мне. Её лицо было красным, под глазами залегли тени.
— Лёш, я не знаю, выдержу ли я ещё четыре часа до «Волков». У меня голова кружится.
— Садись прямо на землю, — сказал я, снимая с плеча рюкзак. — Сядь на него. Отдохни немного.
Она послушно опустилась на землю, прямо в пыль, поджав под себя ноги. Я сел рядом, чувствуя, как горит земля даже через плотную ткань бриджей.
— Может, ну их, этих «Волков»? — спросил я тихо, хотя знал, как сильно она хотела их увидеть. — Поедем домой? В душ, под сплит…
Она посмотрела
