Вербы Вавилона - Мария Воробьи
«Я не заслужила такой веры и такой любви», – хотела сказать ему Шемхет, но не сказала. И всю жизнь потом сожалела об этом.
– Скажи еще… – окликнула она его, только чтобы он не уходил. А потом спросила тихо-тихо: – Сильный ли царь Нериглисар? Удержит ли колесницу Вавилона над бездной?
– Это все, – Аран очертил руками круг, – похоже на твою обычную жизнь?
– А если бы этого не случилось? Ведь такое случается редко. Такого раньше вообще никогда не случалось…
– Он – сильный царь, Шемхет. Но он не удержит колесницу Вавилона. Она не застыла над пропастью. Мы тогда ошиблись. Она уже летит, готовая разбиться о скалы. Неважно, какой будет царь. Уже неважно.
– Почему тогда ты не бросишься вниз, со стены? – спросила Шемхет сухими губами.
– Не знаю, – ответил Аран. – Долг мне не велит.
Он отвернулся и ушел, и никогда больше они не говорили – вот так. И часто Шемхет вспоминала потом его слова.
Шемхет крутилась по зиккурату до вечера, который сначала все никак не наступал, а потом вдруг резко наступил. Поцеловала на прощание дочку Гашеры, зарыла в одном из подвалов коробку с пальцами, прочитала над ними молитву, капнула разбавленным медом – больше у нее все равно ничего с собой не было. Наточила свой нож в одном из святилищ Мардука, испросив на то разрешения жрецов. Наточила, подержала над огнем, прошептала молитву, посыпала рукоять солью, вложила в ножны.
Аран разбудил ее ранним утром – даже заря еще не занялась над городом. Шемхет легла нарочно на самом краю того места, где ютились женщины. Все они спали, кроме Гашеры. Она полусидела, прижав младенца к обнаженной груди, их тихая возня никому не мешала.
Аран кивнул ей – они были когда-то друзьями, а потом отвел взгляд, понимая, что даже сейчас ей может быть неловко кормить грудью в присутствии мужчины. И не заметил, как она кивнула ему в ответ.
Шемхет проснулась и улыбнулась в первый миг, но потом вспомнила, и черная холодная волна отчаяния залила ее с головой. Лучше ей было проспать сто лет и не просыпаться на этом свете.
Но она встала, набросила накидку, бросила последний взгляд на женщин – Гашера уже не смотрела на них, а смотрела на своего ребенка, и ее исстрадавшийся лик был нежен и удивительно спокоен.
Они шли по ночному зиккурату, аккуратно обходя спящих людей. Доспехи Арана тихо звякали, и он сказал:
– Я нашел тебе легкий кожаный доспех. Он не спасет полностью, но может помочь.
– Я никогда не носила доспехов, – сказала неуверенно Шемхет. – Он ведь замедлит меня? Я не смогу тогда идти с вами наравне.
– Тогда мы будем идти медленнее, – сказал Аран, и его нижняя челюсть выдвинулась вперед.
– Нет, я буду слишком медленной. И потом, разве доспехи помогут от мертвецов?
– Хорошо, – кратко ответил Аран.
– У меня есть заклинание, оно поможет пройти хоть сколько-то незамеченными. Оно сделает так, что мы будем ощущаться мертвыми для мертвых. Но недолго. Ашипту используют это заклинание, чтобы ходить в потусторонний мир, это ашипту рассказал мне его. Но это магия смерти, и значит, я смогу использовать ее, – стараясь казаться увереннее, чем она была, сказала Шемхет.
– Хорошо. Насколько недолго?
– Не знаю, я не использовала его прежде. Для этого нужно быть вблизи от трех мертвецов.
– Это уже что-то.
– У меня есть еще заклинание, которое рассказал мне ашипту. Оно временно погружает в сон. Но оно длинное, и чтобы его прочитать, нужно время. Не думаю, что оно у меня будет. И я не знаю, подействует ли оно на мертвых. Но ни одно из моих заклинаний не поможет добраться до дворца… Или до города…
– Тогда нам помогут мечи, – спокойно сказал Аран. – Я собрал восьмерых, которые пойдут с нами.
Шемхет кивнула. Ее опять начало трясти, она опять подошла в своих мыслях слишком близко к краю – к тому, что ей пришлось бы непременно перейти.
Аран провел ее к главной лестнице, мимо тени главной башни зиккурата.
Мужчины, стоявшие у лестницы, оглянулись на них. Взгляды их сошлись на Шемхет, они изучали ее, оценивали, усталые лица их светились надеждой и сомнением.
– Вавилон падет, – сказал Аран, бешеным взглядом обводя всех девятерых. – Но он падет не сегодня. Сегодня мы укрепим его стены своими телами. Сегодня мы прольем нашу кровь, чтобы не лилась кровь тех, кого мы должны защищать. И кровью нашей мы омоем его от скверны.
Шемхет смотрела на людей, пошедших за Араном, и чуяла – пророческим даром, таким, какой был у Айарту, – что все они погибнут до того, как солнце окончательно взойдет.
Черты Арана заострились – он смотрел в лицо своей судьбе и не отводил взгляда.
От такого люди стареют за день, от такого они умирают, их сердца разрываются в груди, ибо человек должен смиренно склонять голову при виде своей судьбы, а не смотреть ей в лицо. Аран знал все это, но продолжал смотреть.
Один из часовых сказал:
– Я иду с вами.
– Нет, – ответил Аран, – ты должен знать свой долг. Твой долг – охранять лестницу. Что, если сила храма истончится, и орды мертвецов рванутся наверх? Вас должно быть трое. Двое их задержат, а третий поднимет тревогу. Знай свой долг.
Часовой кивнул.
Их маленький отряд спустился к самому краю лестницы.
Шемхет поводила руками, а потом сказала:
– Мое заклинание позволит нам идти сквозь мертвых, но только с одним условием.
– Каким? – спросил Аран.
– Нельзя дышать. Когда я хлопну в ладоши, надо будет как можно быстрее бежать к дворцу. Сейчас я сплету завесу сна, и ближайшие к нам мертвецы уснут. Мы пойдем сквозь них.
Аран обернулся и сказал своим воинам:
– Вы слышали. Жрица Шемхет должна добраться до дворца любой ценой. Охраняйте ее, закрывайте ее своим телом. Но если она не доберется, вам нужно будет снять с ее тела нож, пойти во дворец и убить мальчика.
– Как мы его узнаем? – спросил кто-то.
– Во дворце нет других живых, – сказала Шемхет, – я видела это во сне. Темная вода подземного царства поднялась высоко и убила всех, кроме одного. Его может убить только мой нож. Вы поймете.
– Там не горит огонь, – сказал Аран. – Там больше нет… людей.
Воины кивнули. Один из них был совсем еще мальчик, у него даже не росла борода.
Шемхет переглянулась с Араном, и он тоже кивнул.
И тогда она воздела руки вверх и зашептала самую страшную, отчаянную и искреннюю молитву в своей жизни.
А дальше мир замер и ускорился, стал будто разбитым, черным, как невозможность вдохнуть, белым, как лица мертвецов. Черным и белым, белым и черным, со всполохами алого рассвета и багровой крови.
Они бежали, почти задевая мертвецов, безмолвно, беззвучно, но внутри все клокотало и хотело жить: погибель придет оттуда, из недр собственного тела, ибо от века каждый носит в себе свою смерть.
Они бежали, бежали вперед, а потом шли клином, ромбом, серыми взмахами мечей. Шемхет только успевала уворачиваться: вот упал один, старый, вот упал второй, молодой. Но дворец вырос перед ними внезапно – они ворвались в его коридоры, и стало легче, легче. Они шли, обороняясь, пока вперед не вышли еще мертвецы.
Человек не разрушит гору.
Человек не вычерпает море.
Человек не одолеет смерть.
На что ты надеялся, смертный, глупый смертный, зачем ты шел вперед?
Ни спасения впереди, ни надежды – одна холодная могила.
Аран – окровавленный Аран с мечом, уже затупившимся от тел, – запрокинул голову и увидел над собой балку, по которой можно было пройти на балкон второго этажа. И тогда он поднял на руки Шемхет – высоко взмыла она над сражением, словно черная печальная птица, – и подтолкнул ее, чтобы она туда забралась.
Она ухватилась за балку, подтянулась, встала, держась за балкон – благословенна будь, прочная глина, рожденная рекой, закаленная огнем.
И Шемхет смотрела, с укрытия своего смотрела, черными глазами смотрела, как становится все больше мертвецов и все меньше людей, как падают они, один за другим, один за другим, как падают они на пол и как их разрывают на части.
И Шемхет смотрела, белыми глазами смотрела и молилась, одним только словом молила, самой сутью мольбы. Не отводила
