Вербы Вавилона - Мария Воробьи
Демоница была очень страшная и очень красивая: с короной острых козьих рогов на голове, среброволосая, с когтями и шипами на коленях, на локтях. Одетая в легкие пурпурные ткани, замотанная небрежно, словно ее нагота должна была нарочно и пугать, и возбуждать.
– Ламашту! – крикнула Шемхет, вставая, ибо существовала только одна демоница, воровавшая жизни новорожденных и жизни детей в утробах.
Демоница медленно, скучающе оглянулась на нее.
Все остальные спали – почему они не проснулись от крика Шемхет?
Глаза демоницы и глаза Шемхет встретились. И лицо Ламашту вдруг стало растерянным, несчастным. Она узнала Шемхет раньше, чем Шемхет узнала ее.
Демоница вскинула руки, чтобы скрыться, но при звуках голоса Шемхет замерла, словно зачарованная, так и не донеся их до лица.
– Инну? – слабо спросила Шемхет.
Не было только пятна, но лицо осталось таким же, а глаза – глаза стали голодными и несчастными.
– Сестрица, это ты? – еще раз спросила Шемхет. – Что стало с тобой?
Она протянула ладонь к лицу демоницы, но та сделала шаг назад и помотала головой.
– Я могу помочь тебе? – спросила Шемхет. – Ты только скажи, я все сделаю.
Но Ламашту закрыла лицо руками и снова помотала головой. Шемхет подошла к ней ближе.
– Бедная моя, что они сделали с тобой?
Но демоница молчала.
Потом медленно повернулась к Гашере и снова посмотрела на ребенка. Во взгляде ее отражалась живая человеческая тоска и хищный, звериный голод. Такого злого, животного лица никогда не было у Инну, и Шемхет вздрогнула.
– Оставь ее матери, – попросила она. – Пожалуйста. Это же ужасное горе. Видишь, что происходит? Оставь ее, пожалей мать. Она может не увидеть других своих детей.
Ламашту-Инну, не глядя на сестру, усмехнулась одним краешком своего широкого алого рта.
– Ты ведь уже многих украла, я сразу не поняла. Как ты не оглохла еще от криков их матерей… – прошептала Шемхет.
Но демоница не ответила. Она продолжала смотреть на ребенка. Теперь Шемхет показалось, что в демонице совсем мало осталось от Инну.
– Если не ради них, то ради меня! Пожалуйста, сестра.
Ламашту растерянно оглянулась на Шемхет, словно та сказала что-то запретное, что-то из прошлой жизни.
Шемхет моргнула – а когда открыла глаза, демоница уже исчезла. Шемхет склонилась над младенцем, готовая его разбудить, но в этом не было нужды. Девочка глубоко вздохнула и завозилась во сне. Кожа ее слегка порозовела.
Шемхет легла рядом с Гашерой и новорожденной и долго лежала без сна, вспоминая свое детство, в котором, несмотря на все, было много хороших воспоминаний.
И в каждом втором была Инну.
Умерших сначала сбрасывали со стен. Они падали, но потом, разбитые, поднимались и вставали в такую же бессмертную неспящую армию – с вывернутыми шеями, с переломанными руками и ногами, окровавленные, свежие. Люди сверху смотрели на них и теряли надежду. Это было страшнее, чем вся толпа мертвых, – те, кто умер вот только что и стоял теперь внизу.
Потом их начали сжигать.
Шемхет, единственная жрица Эрешкигаль, пыталась воспротивиться этому, но ее не стали слушать. Она и сама понимала необходимость огня, поэтому протестовала скорее потому, что не могла иначе. Отрезала им мизинцы, прятала в коробочку, запирала на замочек. Они скреблись там ночами, как стая больших крыс, но выбраться не могли.
Она хотела потом, когда все закончится, похоронить их на кладбище, совершить службу над всеми ними разом. Горевала. Это не будет заменой полноценным похоронам. Это будет подмена, горькая, ничтожная ниточка, скорее надежда на достойное посмертие, чем настоящий путь к нему. Разве таких мертвецов можно накормить?..
Шемхет носила коробочку в своей сумке, чтобы никто не открыл ее случайно и не выкинул ее со стены, испугавшись. Привыкла к тихому клацанью.
За что она так с нами, пресветлая госпожа?
Шемхет спала, свернувшись калачиком на крыше зиккурата, стараясь терять как можно меньше тепла. Ей снился Намтар. Намтар, который вырос в высокого юношу с порочными, надменными губами дяди и тревожными, добрыми глазами Неруд. То, как переплелись в его лице черты сестринские и черты дядины, причиняло Шемхет боль. Он был взрослый, но еще юный, словно сам не определился: он порочен или он добр? А если вместе все это сочетает – то как?
Но за ним стояла тень. Огромная тень, черная, жирная, живая. Она была похожа на пасюка, эта тень, на крысу с красными злобными глазами. Шемхет знала: на нее нельзя смотреть. Но все-таки смотрела краешком глаза. Тень Намтара была сильнее Намтара: он шел туда, куда тень велела ему идти, он делал то, что тень велела ему делать.
Шемхет смотрела на это с ужасом: что хочет тень от Намтара?
Но потом она поняла: тень так же привязана к Намтару, как он – к ней. Она не может освободиться. Она в нем заперта. И оба страдают от этого.
Шемхет проснулась и в первый миг не поняла, где находится, а только потом вспомнила.
– Лучше бы я не просыпалась, – сонно сказала она себе, заплакала тихо. Слезы стекали вниз, на ладонь, подложенную под щеку. Она плакала долго, лежа в темноте, и не заметила, как снова уснула.
И ей снова приснился Намтар. Не юношей больше, а мальчиком – таким, каким он был сейчас. И тень проросла в него, через каждый член его тела, сквозь каждую фалангу пальцев, сквозь нос, глаза, волосы. Намтар напоминал человека, пронзенного тысячей тонких черных стрел.
Шемхет – она тоже была в этом сне – потянула за одну из них. Стрела жгла ладонь – тогда Шемхет обернула руку тканью и потянула снова.
Лицо Намтара исказилось страшной болью, а тьма изогнулась, вспыхнула красными огоньками, и Шемхет вдруг показалось, что это не стрелы, а маленькие крысы, которые застряли в теле Намтара, крысы, которые кусают его изнутри, желая освободиться.
Шемхет проснулась, ее колотило от холода. Она потерла руки друг о друга, встала, чтобы попить, подошла к кувшину и сделала один глоток – воду следовало экономить. Она не напилась, но этого хватило.
Ночь была в самом разгаре.
Шемхет вернулась к своему месту, легла – с тем, чтобы дождаться рассвета, но ни в коем случае не спать. Она боялась провалиться в сон, она боялась видеть муки мальчика, которого любила, как своего сына. Но сон снова настиг ее.
На этот раз Намтар не страдал. Он сидел на скале над бездной и болтал ногами. Под ним был провал, камни, деревья, и этот провал все не заканчивался и не заканчивался, он уходил в полную темноту подземных руд. И там, на глубине, куда никогда не спускался живущий, стояла прекрасная женщина с белой кожей и такими же белыми волосами.
Семь открытых врат стояли на пути к этой женщине, но она словно не могла пройти через них. На ее искусно заплетенных волосах горела тяжелая корона. Женщина смотрела на мальчика, и лицо ее было печально и светло.
И тогда Шемхет поняла, почему ее называют пресветлой госпожой.
Царица Страны без Возврата тянула руки, заламывала их, и губы ее открывались в безмолвном зове. Но мальчик не видел ее, мальчик смотрел на небо. Тень, густая тень позади него приняла на этот раз вид исполина, огромного черного бога с алыми крысиными глазами, и он тоже тянул руки к Эрешкигаль.
Как пусто было там – в подземье, как одиноко было там – в подземье – ей, такой красивой и тонкой.
Он опоздал, поняла Шемхет. Он на много лет опоздал, поняла Шемхет. Он обещал вернуться к вешним завязям, он обещал вернуться к паводкам, он обещал вернуться, принеся ей земные цветы, принеся ей запахи и вкусы человеческого мира и много красивых людских песен. Она, как и ее мертвецы, так любила людские песни…
Но он опоздал. Он, ее муж, ее единственная отрада. Он оказался заперт в теле человеческого ребенка – ребенка, с которым был связан своей клятвой и священным ножом своей Эрешкигаль.
Она не могла взойти к людям. Она не могла пройти семь врат подземного мира. Она не могла подняться сквозь сырую, влажную землю, сквозь песок и суглинок – солнце
