Вербы Вавилона - Мария Воробьи
Только Иштар ей кивнула, сестра сестре – кровь не разбавить.
Остальные скалились.
Эрешкигаль смотрела на них – какая любовь? Какая дружба? Пусть боятся. Пусть уважают.
И вставали, и кланялись ей за распад, за разлад, за страх.
Один только он сидел и не кланялся – смотрел, все смотрел на нее.
Иштар встала с трона, гибкая, стройная, прекрасная, смертоносная. И поклонилась, сестра сестре – ревность злая.
А он все сидел и смотрел.
И тогда Эрешкигаль ушла обратно, в землю, словно труп, словно корни дерев, словно семечко, и оттуда уже, из-под земли, из зачарованной страны, сказала:
– Пришлите того, что остался сидеть, не хотел на пиру мне кланяться – тут пусть поклонится.
А он смотрел, все смотрел в пустоту.
И демоны – Жар, Падучая, Лихорадка, Судороги – схватили его за руки и за ноги и снесли его вниз, к ней. И она ждала, что он ей поклонится, и призрачные пепельные львы рычали у ее ног, и звенели девять железных мечей на его поясе.
Но он не поклонился, а склонился к ней, и припал к ее губам, как к воде живой, и остался с ней навек – Нергал, бог причиненной смерти и чумы.
И свадебное ложе им Иштар застелила, сестра сестре – участие.
Глава 14
Осада Зиккурата
Мало кто из живущих в Вавилоне видел море. Большинство из них знали только степи и пустыни.
Но сейчас под зиккуратом раскинулось море. Мертвые стояли вокруг него, словно безмолвное море. Мертвое море.
Они смотрели вверх, не следили за живыми и, казалось, не двигались. Просто какая-то злая сила заставила их стоять. Они выглядели пугалами.
Они не могли взойти на зиккурат – какое-то волшебство хранило его, не давало мертвым встать на ступеньки.
Но и люди не могли его покинуть.
Людей было много. Огонь, пылавший на вершине зиккурата, привел сюда многих, очень многих. Мертвым не нужен огонь. Огонь – творение человеческих рук. Сюда шли, как на маяк, пока могли пройти, пока мертвецы не взяли его в полное кольцо.
Сейчас к нему уже нельзя было подойти, но раньше было можно – и многие успели пройти. Спустя часы сюда добирались многие, спустя ночь – только хорошо вооруженные отряды. Спустя сутки не приходил уже никто. Все живые были наверху, все мертвые – внизу, как полагается.
Шемхет обошла зиккурат. В большинстве своем здесь были мужчины: охранники, воины, стражи – те, кого так просто не убьешь. Но нашлись и женщины. К ним Шемхет решила подойти потом – она знала: стоит ей присесть к ним, как уходить уже не захочется.
Несколько жрецов Мардука стояли возле дверей во внутренние помещения. Шемхет понимала их сомнения – некоторые вещи нельзя было видеть непосвященным, да даже входить внутрь. Но людям некуда было деться от дневного зноя и ночного холода, а храм Мардука очень большой – не все же места абсолютно запретны?
Шемхет пошла дальше.
Кто-то захрипел снизу, недалеко от нее. Это был воин. Он лежал, раскинувшись, крупные капли пота выступили вокруг его рта. Воин был бледен, и хотя глаза его были широко распахнуты, он словно никого не видел.
Перед воином на корточках сидел ашипту. Губы его уже не твердили никаких заклинаний, и Шемхет не заметила никаких ритуальных предметов, даже соляной горки.
Она подошла, села рядом и сказала:
– Я жрица Эрешкигаль. Куда он пойдет, как думаешь? К выздоровлению?
Ашипту очень медленно перевел глаза на нее и спросил:
– Ты можешь их остановить, жрица Эрешкигаль?
– Нет, – ответила Шемхет. – Ты можешь сжечь их своим колдовским огнем?
– Нет, – сказал ашипту и снова повернулся к воину. – Я прочитал несколько заклинаний, но они, кажется, не подействовали. Все вокруг искажено. Ничего не работает должным образом. Если он проживет еще два часа, может, повернется к живым.
– Я буду среди женщин, – сказала Шемхет. – Позови меня, если я понадоблюсь.
Она встала. Продолжила пробираться через зиккурат и вдруг почувствовала, как разрозненный людской хаос начал преобразовываться чьей-то упрямой волей. Стражники расходились в стороны группами по трое, где-то стали натягивать ткань для укрытия. Кто-то взял на себя руководство – кто-то, кого послушали… Если бы Шемхет начала всех организовывать, ее бы не послушали. Она поспешила к женщинам.
Там ее ждала неожиданность: дочь сногадателя, одна из близнецов, была среди них. Она носила ребенка под сердцем. Огромный живот возвышался над нею, он двигался, жил – казалось, что женщина является к нему придатком, а не наоборот.
Шемхет недоуменно уставилась на дочь сногадателя, не понимая, как такое могло быть: еще день назад они встречались в храме Иштар! И никакого ребенка не было. Но потом поняла: на ритуал приходила одна сестра, а сейчас на широкой ладони зиккурата лежала другая.
Шемхет вздрогнула: лежать вот так, на виду у всех, на вершине башни, под солнцем, которое вот скоро начнет палить… Толку-то, что одна из женщин рядом обмахивала беременную платком.
– Шемхет, – жалобно позвала дочь сногадателя, и Шемхет села рядом с ней. Надо бы сказать поддерживающие слова, Шемхет знала, что надо, но ничего в голову ей не шло.
Но само ее присутствие оказалось поддержкой.
– Я так рада… Знакомое лицо, да еще жрица… Я чувствую, как прихватывает меня. Так оба раза начинались мои роды. Шемхет, если это действительно роды, ты будешь со мной?
– Я ничего не знаю об этом. Здесь есть ашипту. Я его приведу. Он может помочь лучше меня.
– Хорошо, – сказала дочь сногадателя и вдруг тяжело задышала, словно хлебнула воды и теперь отплевывалась. – Приведи его. Но сама все же тоже приди, дай мне держать себя за руку. Пожалуйста. Мне так спокойнее будет. Сестра обещала быть со мной, она сказала мне: «Не бойся, Гашера! В этот раз он родится живым». И вот – ее нет. Она обещала быть со мной, но ее нет. Со мной тут только служанка, но она не то, что не рожала, она вообще девственница…
«Я тоже», – хотела сказать Шемхет, но потом передумала. Какая сейчас Гашере разница, что там у Шемхет? Девственница она или женщина? Ей главное сейчас – пережить этот день и эту ночь. Тем более, что Шемхет однажды принимала роды…
Что-то заныло в груди, когда она подумала про роды – как там Намтар?
Но дворец крепок, пронизан заклинаниями… Да, мертвецам непросто будет его взять. Одно хорошо – люди не предадут. Нельзя предать, когда с той стороны – мертвецы. А Шемхет поможет дочери сногадателя. И эти роды пройдут совсем не как те. Никаких рассеченных чрев. Никаких смертей. Никаких сирот. Хватит.
Тогда Шемхет сказала женщинам:
– Соорудите навес. Скоро будет жарко, солнце войдет в зенит, ей нужна тень. И загородите ее, здесь много мужчин. И пусть кто-нибудь сходит к жрецам Мардука – может быть они, пустят нас внутрь? Конечно, роды открывают врата миров и приманивают демонов, ими можно осквернить храм. Пусть отведут нам место, где хранится утварь. Склад… Его легко будет очистить, окурить благовониями.
– Из чего нам сделать навес? – спросила одна из женщин.
– Я не знаю, – ответила Шемхет и увидела мрачную фигуру ашипту.
Тот шел среди женщин, выискивая кого-то. Кого? Да ее же, Шемхет.
– Поищите, – сказала она им. – Спросите жрецов Мардука. Даже если они не пустят нас вниз, но хоть ткани должны дать.
Она встала и направилась к ашипту, он кивнул ей, и они бок о бок отошли подальше. Шемхет сказала отрывисто:
– Там роженица. Ты ей поможешь?
Ашипту сделал странный жест головой, и Шемхет его поняла: все не к сроку. Он спросил хрипло:
– Какой по счету ребенок?
Шемхет заколебалась. Она не знала, сколько детей у Гашеры, живыми родились ее дети или нет. Ашипту понял ее колебания и переспросил:
– Какие роды?
– Третьи.
Ашипту сказал:
– Время есть. Меньше, чем при первых, но есть.
Шемхет ощутила, что ее накрывает волна ужаса: она стояла посреди зиккурата, в одной части которого лежал умирающий, позаботиться о котором было долгом ее служения,
