Вербы Вавилона - Мария Воробьи

моей я открою ему ворота.

И, как ни пытались его удержать, всех разметал он и открыл Врата Ураша.

– Перед Вратами Шамаша стоит мой лучший друг, – сказал шестой стражник. – Его звали Угбару. Мы росли в соседних домах и клялись быть братьями друг другу, и один всегда должен был следовать за вторым, и боги должны были сулить нам одну долю. Ради меня он отказывался от богатой работы там, куда я не мог последовать за ним. Потом я совершил преступление, и был выбор у меня: уйти в рабство или пойти в поход воином. Я выбрал второе, и он пошел за мной, не сомневаясь и не колеблясь. Он умер в походе, погиб в бою. Но тела его не нашли, и я думал, что, быть может, он ушел – и поэтому я не последовал за ним в царство смерти. Я сказал себе, что он бежал, а не умер – и значит, мне тоже не надо умирать. Я любил его, и я виновен перед ним. И ради этой любви моей я открою ему ворота.

И, как ни пытались его удержать, всех разметал он и открыл Врата Шамаша.

– Перед Вратами Адада стоит мой отец, – сказал седьмой стражник. – Я убил его, будучи во хмелю. Я ударил его легонько, а он отлетел и ударился об угол. Моя мать и сестры пожалели меня и сказали всем, что видели, будто отец оступился сам и сам упал на угол. Меня водили в суд и все же оправдали благодаря моей матери и моим сестрам. Но с тех пор я стал бояться их и не позволял им уходить из дома, и сестрам моим я не позволил выйти замуж за их любимых, потому что был один для них хозяин и мужчина. Так и живут они, запертые моим страхом в доме, и ветер не дышит на их лица. Я дарю им подарки и приношу самые красивые ткани, но они все равно не веселы и не поют. Я убил своего отца, и я любил его и их, и я виновен перед ними. И ради этой любви моей я открою ему ворота.

И, как ни пытались его удержать, всех разметал он и открыл Врата Адада.

– Перед Вратами Иштар стоит мой маленький сын, – сказал восьмой стражник. – Я любил его, я носил его на руках. Однажды я уходил в поход, а он, не послушав моих уговоров, забрался на самое высокое дерево, что росло у нас возле дома. Он забрался наверх, чтобы проводить меня, и сорвался с него. Там было не так уж и высоко, но сын упал головой на камни, и сломал себе шею, и умер сразу. Я, охваченный горем, срубил это дерево. Я плакал о сыне, и я любил его. Но я не виновен перед ним. И я не открою ему ворота.

И мальчик, стоявший перед воротами, улыбнулся вдруг отцу и шагнул с моста в воды Евфрата, и Врата Иштар остались закрытыми.

И вошли в семь ворот преданные, проданные, невинно убиенные.

И за ними в ворота вошли толпы мертвецов.

И грызли зубами, разрывали руками, впивались когтями в живых, и живые тогда становились мертвыми, и мертвые множились, а живые уменьшались.

Была уже поздняя ночь, когда Шемхет шла к Дому Праха. Бей-Аситу уехала днем, и жрицы богини любви готовились к обряду посвящения новой верховной. Шемхет не нашлось места, да она и сама не хотела больше оставаться в храме Иштар.

Новая верховная была юной, очень юной внучкой Навуходоносора, рожденной от одной из старших сестер отца и дяди. Она проходила по храму как царевна, не как жрица. Не останавливалась перед святынями, не опускала руки в священный песок… Шла, юная, с розовым румянцем во всю щеку, гладкая от своего незнания.

Шемхет покачала головой и, закутавшись, вышла из храма.

Жрицы не ходили обычно ночами, но путь ее шел по хорошо освещенным улицам, широким, где было много стражи. Она шла, жадно вдыхая непривычный ночной запах города, на лбу ее горел поцелуй Арана, а навстречу ей шли мертвецы.

Покою Шемхет оставалось полминуты, а она все думала, думала какую-то мысль про Арана. Так и не успела додумать – и потом за всю жизнь тоже не успела.

Медленная жизнь вдруг остановилась, замерла, выдохнула – и рванула вскачь.

Закричали люди, откуда-то повалил дым, ударили в набат.

Бежали люди, сначала по одному, по два, потом целыми толпами. Кто-то схватил за руку и потащил Шемхет прочь, крикнув ей:

– Чего стоишь?!

Люди были разные: и толком неодетые, и хмельные, выбежавшие из кабаков. Шемхет бежала вместе со всеми и то у одного, то у другого пыталась спросить:

– Что там? Что там?

Но ей не отвечали. Какая-то женщина сидела прямо на земле и выла, раскачиваясь взад и вперед. Шемхет подбежала к ней, спросила:

– Помочь?

Но женщина не обратила никакого внимания на нее, так и продолжая раскачиваться. Какой-то мужчина схватил Шемхет за рукав и потянул за собой, сказав:

– Не поможешь ей, себя погубишь, бежим!

– Что там? – закричала ему Шемхет.

Она никогда не видела его до этой ночи и никогда не видела после, но его лицо – усталое, пожилое, но доброе лицо, иссеченное морщинами, подкрашенное синим светом ночи и оранжевым светом факелов – осталось в ее памяти на всю жизнь.

Может быть, только потому, что он единственный ответил ей:

– Мертвецы. Мертвецы встали из могил!

Шемхет вывернулась из хватки, дернулась было назад, туда, откуда все бежали. Но людское море не позволило, понесло ее прочь, и она подчинилась, боясь упасть и быть затоптанной. Она пробилась к краю улицы, прижалась к одному из домов. И все еще не могла двинуться против толпы, даже пытаясь идти близко к дому – люди бы ее размазали.

Но и бежать с ними она не могла: мертвецы, мертвецы – это был ее долг, она, должно быть, поймет, что с ними делать, она их кормила в голод, она смотрела за ними. Они, должно быть, чего-то хотят.

Мертвецы всегда чего-то хотят. Надо просто понять чего. Она умеет, она справится. Люди боятся их, но Шемхет не боялась.

И высоко-высоко наверху, в Доме Праха, мраморная статуя Эрешкигаль заплакала топазовыми слезами, и весь цвет вытек из ее глазниц, и стояли они пустые и бесцветные.

Айарту, сидевшая в это время перед нею, замерла и долго-долго смотрела, а потом сказала:

– Так вот, оказывается, как плачет камень. День настал.

Она медленно встала и спустила с рукавов накидку, словно ей стало душно и нечем было дышать. Не думала она, что так окончится ее ночное бдение. Оставшись в одной тунике, она вышла из храма, медленно прошла к воротам, зная: там, за воротами, стоит ее смерть.

Она еще гадала, какой смерть предстанет перед ней: может, ночным убийцей? Нищенкой, зараженной черными язвами? Или вторым братом – быть может, он, сбежавши от умирающей семьи, сам не умер и пришел теперь за ней?

Айарту все гадала, но с верхнего этажа послышался крик:

– Мертвецы! Мертвецы идут!

И Айарту поняла, что смерть будет страшнее, чем она думала прежде, но и милосерднее – у смерти будут глаза ее родных.

Шемхет пошла вперед, нырнула на одну из боковых улиц. Там было темно и людей оказалось мало. Высокие внешние стены домов прижимались друг к другу, Шемхет шла туда, откуда все бежали. Она плохо ориентировалась в городе, она почти не ходила узкими улицами. Шемхет хорошо знала только дворцовую площадь и острова храмов – слишком велик был Вавилон для одной маленькой жрицы.

Одна улица закончилась тупиком, и Шемхет почти взвыла от отчаяния, но ей пришлось возвращаться, огибать дома.

Она заблудилась. Шла наугад, куда-то сворачивала, падала. На нее кричали, кто-то пытался ей помочь, потянуть обратно – но Шемхет выворачивалась и продолжала идти вперед.

Им надо спеть колыбельную. И тогда они уснут.

Мертвецы совсем как маленькие новорожденные дети. Дети с бессмысленным взглядом, дети с хаотичными слабыми движениями… Они также беспомощны, и о них следует заботиться…

Намтар, Намтар, как же там Намтар!

Шемхет остановилась, разрываемая долгом и ужасом за любимого ребенка. Но чем она может помочь ему, царскому сыну, которого охраняют сотни воинов?

Неожиданно откуда-то сбоку выскочила еще одна толпа людей, и все они были замараны кровью, дикие лица их все были в крови, и кто-то