Вербы Вавилона - Мария Воробьи

себя и меня в такие дебри, что нам не выбраться? Ты должен никогда больше не видеть женщины, которую ты взял, как богиню, в храме Иштар! Ты должен был ее не знать! И теперь мне даже искоса нельзя будет взглянуть на тебя, теперь мне нельзя будет даже слушать, как другие говорят о тебе, мне нельзя будет видеть тебя даже во сне – даже во сне мне придется отвернуться от тебя… Ты лишил меня даже этого утешения.

– Это мой, мой грех, – прошептал Аран, подходя к ней ближе, – мой грех, не твой. Ты не знала, я скрыл свое лицо и имя. Я изменил голос, притворился, что хром. Ты чиста. Ты не знала, и мне одному отвечать за этот грех.

– Иштар – богиня не только любви, но и войны, – обреченно сказала Шемхет. – Ты погибнешь в следующем же бою, в который вступишь.

– Пусть, – сказал Аран, не сводя с нее яростных глаз. – Пусть. Мне все равно. Ты будешь плакать обо мне, Шемхет, дочь Амель-Мардука?

– Я буду плакать о тебе, – прошептала Шемхет, чувствуя, как его руки коснулись ее плеч. – Я буду плакать так, что свет моих глаз померкнет. Но также сильно я буду плакать о четырех моих маленьких братьях и моем несчастном отце. Не ты ли открыл ворота злу, унесшему их жизни?

Руки его упали, а на лице проступило что-то злое, чего прежде Шемхет не видела.

– Не ты ли сама своими ногами пошла к Валтасару? Или скажешь, он силой тебя увел?

Шемхет вздрогнула, как от удара, отвернулась. Так стояла она, чувствуя, как злые слезы вскипают на ее глазах. А он вдруг продолжил, намного тише:

– Прости меня. Это неважно. Я не хочу ничего знать. Этого не было.

– Я пошла сама, – сказала Шемхет, а внутри нее все скручивалось в узел. – Я пошла к нему сама, но я не знала, я не хотела, чтобы он…

– Я не хочу ничего знать, – опять сказал Аран.

Они стояли друг перед другом, но смотрели в стороны.

Шемхет, чувствуя, что совершает ошибку, но будучи не в силах противостоять чему-то внутри нее, сказала:

– Я рада, что ты жив.

От этих слов он вскинул голову, в глазах его загорелось что-то жадное и горькое.

– Рада, что ты не погиб в бою. От голода или мора. Если бы ты погиб, мне, Шемхет, было бы очень больно.

И так нежно она это сказала, что он снова поднял руки и быстро, ловко коснулся ее головы, отцепил ее покрывало, которое с тихим шорохом пало к ее ногам. Он запустил пальцы в ее темные волосы, склонил голову к ее голове, намереваясь поцеловать, но Шемхет прошептала:

– Это насилие, ты совершишь насилие надо мною.

Аран замер. Они стояли, плотно прижавшись друг к другу, и Шемхет тряхнула головой.

Он выпустил ее.

– Когда ты говорила мне, что не знаешь меня, твои глаза сверкали от слез. Ты любишь меня? Скажи мне правду. Ты же не осмелишься солгать мне в этом? Особенно здесь, в храме богини любви?

– Какая разница, – печально сказала Шемхет, – люблю я тебя или нет. Это уже неважно. Это стало неважно, как только ты открыл врата моему дяде.

Аран уже даже не дернулся, дернулись только его глаза, тоскующие, печальные. Но Шемхет смотрела на него без ненависти, а так, словно решала очень трудную задачу.

И тихо сказала потом:

– Отпусти меня. Пожалуйста. Оставь меня.

Аран опустил руки, отошел, сел на кровать, а она села рядом с ним, искоса поглядывая на него, напрямую смотреть опасаясь.

Лицо у него было черное, очень суровое, таким его Шемхет не видела никогда. И ей хотелось – ей было страшно, но хотелось, хотелось! – чтобы он снова повернулся к ней, чтобы он снова обнял ее, чтобы он поцеловал ее.

А еще больше ей хотелось – о, как она презирала себя, но ей хотелось! – скользнуть речной рыбкой к нему на колени, обвиться вербою, прильнуть губами к его сухим губам.

Она знала, что ей надо или бежать от него, или рвануться к нему, но сделать хоть что-то, потому что руки ее начали трястись, а сердце забило, казалось, огромным колоколом не только в груди, но по всему телу.

Но бежать от него было нельзя – это оскорбило бы Иштар.

Но рвануться к нему было нельзя – это оскорбило бы мертвых и ее саму.

«Пусть сбудется то, что сбудется», – сказала она себе и закрыла глаза. И услышала, как он встал, резко, решившись на что-то. И также резко, почти грубо, он подхватил ее на руки, прижал к себе крепко-крепко.

Она открыла глаза и, вся превратившись в одно лишь трепещущее, жалкое сердце, не смогла позволить себе взглянуть на него.

А он сказал, голосом более чуждым, чем когда он притворялся кем-то другим, сказал низким, страшным голосом:

– Я нарушил волю богини любви, богини войны. Я обманул тебя и остальных. Я не боюсь заветов людей, и заветам богов не остановить меня.

Он сделал два шага и положил ее на глиняную кровать, склонился над ней и сказал:

– Только лишь твое слово, одно во всем свете, Шемхет, дочь Амель-Мардука, могло остановить меня – и остановило.

И, склонившись ниже, запечатлел поцелуй на ее лбу, а после встал и вышел, не задержавшись, не оглянувшись, не изменив дыхания.

А Шемхет еще долго лежала на кровати, и подушка под ней отсырела от тихих слез, долго катившихся из ее глаз.

Шемхет навсегда запомнила ту ночь, потому что утром мир закончился.

Апокриф

О первенце Набонида

Аран любил свой звенящий лук. Аран любил звук, с которым железный клинок входит в тело врага, а еще Аран любил царевну Шемхет.

Не лук погубил его, не клинок погубил его, а погубила его любовь, черноглазая любовь его – царевна Шемхет.

Он родился в дороге. Его мать была великаншей – отец взял ее за сложение, ибо хотел породить великих воинов. Она породила одного – и умерла, ибо даже самые могучие слабы перед малым.

Он рос, сын Вавилона по духу, по крови, жестокий с жестокими, веселый с веселыми, верный с верными.

Однажды, когда он был еще ребенком, он увидел девочку-рабыню, которая несла корзинку розовых цветов из садов в гарем, чтобы великая царица вавилонская могла искупать свое тугое тело в розовом аромате лепестков.

И Аран, который был немногим старше, вдруг встал перед девочкой, и она налетела на него, и рассыпались розы, и вместе они их собирали, и тогда он полюбил ее, а она полюбила его.

Он знал, что он свободный, а она рабыня, и знал способ, как им быть вместе: он вырастет, станет великим воином, накопит много денег и купит ее себе, а она родит ему сына. И когда этого сына принесут к нему, замотанного в белые пеленки, уложенного в плетенную корзинку, он поднимет его на руки и будет держать так долго, что все поймут: он признает его своим. И сын их станет свободен, и матери тогда тоже можно будет стать свободной. А когда она станет свободной, он женится на ней, и веселая это будет свадьба!

Так думал первенец Набонида, глядя на маленькую рабыню, и не знал того, что ему для своего же покоя следовало знать.

Он все искал ее глазами и ходил за ней тенью, пока однажды она не попалась на глаза старому царю Навуходоносору. Тот остановил маленькую рабыню, взял ее за подбородок.

Сказал скрипуче:

– Ты чья?

Она ему не ответила, напуганная страшным стариковым запахом, грозным видом и седой бородой, а он продолжил, рассматривая ее лицо:

– Я свою кровь, дитя, за сто шагов чую. Ты ведь от Амель-Мардука. Да, ты его дочка. Ах, слабый, глупый сын! Нельзя бросаться кровью. И разбавлять ее нельзя, чтобы она утекала в низины, в рабов, в таверны, солдатам… Царская кровь, как жреческое зелье, должна вариться на солнце, на самой высокой горе… Иди ко мне, дитя.

Он взял ее на руки, сильный старик, и держал ее столько, что все поняли – он признает ее царевной и своей внучкой.

Так проснулась на глиняной койке рабыня Шемхет, а заснула на тростниковой кровати, устланной золотым покрывалом, царевна Шемхет.

Тут бы первенцу Набонида