Вербы Вавилона - Мария Воробьи

особенно боги. Они стояли, черные исполины, над городами и молча смотрели вниз. Иногда зачерпывали людские души, словно воду, пили их. Я знала, что если смотреть на них, то можно ослепнуть. А если они посмотрят на тебя – ты сгоришь. Я знала, но все-таки смотрела. Огромный бог стоял над нашей маленькой деревней. Я потом думала, что это был Нергал, раз он ведает мором… Он смотрел вниз, а я закрывала глаза и молилась, чтобы он меня не увидел. Мне повезло. Я была такая маленькая и была ему неинтересна. Так я не сгорела. Хотя его взгляд часто подходил ко мне, и тогда я чувствовала жар. Или это был жар болезни? Не знаю. На третий день меня нашли люди, мор-то уже на спад пошел. Но там я уже во сне уснула, второй раз, и спала без сновидений. Теткина семья меня забрала, и она за мной ухаживала самоотверженно, не боясь заразиться. И не заразилась. Я скоро проснулась. Богов я уже не видела, а вот демоны и чудовища никуда не делись. Я орала, боялась в некоторые дома заходить – такие там чудища сидели на крышах. В чудищ помельче я кидалась камнями. А люди не знали, не видели. Думали, я помешалась, позвали колдуна. Он и сказал, что у меня дар. Но учить отказался. Тогда меня в храм Эрешкигаль отдали.

Тут она подняла глаза на Шемхет и мгновенно пришла в свое обычное состояние.

– Прости, я что-то заболталась. В общем, да, я переболела и потом начала все видеть. Вот так.

– Я не знала, – хриплым голосом начала Шемхет, закашлялась, и продолжила: – Я не знала…

Она запнулась, пытаясь найти слова, чтобы высказать все сострадание, ужас и жалость, что целиком завладели ей.

– Да брось, – сказала Айарту, – у всех своих бед хватает. Если бы ты мне рассказала свою жизнь, у тебя, думаю, она еще страшнее была… или будет.

– Почему ты так думаешь? – почти против воли спросила Шемхет.

– Вокруг тебя воздух темнее, чем вокруг меня.

И после этих слов они продолжили работать молча.

Глава 12

Храм Иштар

Она села у одной из колонн, не на самом видном месте – не желала, чтобы ее нашли в первую очередь. Мужчины проходили мимо. Она не надела никаких украшений, спрятала волосы, ей хотелось, чтобы они выбрали ее вслепую, случайно, побуждением богини.

Девушки в Доме Праха много дали ей с собой: изящных, тонких браслетов, золотых и серебряных, колец, серег – но Шемхет все это сняла и спрятала в складках туники. Ей хотелось быть чуть хуже, чуть проще, чтобы потом он – тот он, кто выберет ее – не пожалел. Чтобы потом залюбовался, хоть ненамного залюбовался.

Шемхет была – и знала это про себя – не красавица. Не страшная, в чем-то приятная, но на лицо слишком строгая, сухая. И оживала она не сразу и не со всеми, и улыбалась мало кому – вернее, когда-то давно много улыбалась, а потом разучилась. Отучила себя сама: опускала уголки губ, даже когда была весела.

Омывала однажды отца семьи, вошла с весеннего свежего воздуха, веселая, юная, сверкающая зубами, а там, под покровом дома, в котором поселилась скорбь – жена молодая, детей целый выводок. Старший – с белыми губами, даже младенец притих. Для Шемхет – третий покойник за день, она к нему и не приглядывалась, но для них… и Шемхет сделала большое усилие и разом проглотила свой смех, свою улыбку, свою радость – так, что и кончика не осталось. Стыдно ей стало. Жалко их.

С тех пор она все так и прятала.

Убартум заметила – она все замечала, старая зоркая жрица. Перед ней цепенели, перед Шемхет – нет. Шемхет во многом не была такой, как была Убартум: не была так тверда, так умна, так осторожна. Но, несмотря на все это, Убартум видела в Шемхет свою преемницу.

И как-то раз, держа мертвую руку, омывая ладонь с короткими грязными ногтями, Убартум сказала Шемхет поговорку:

– Кто чувствует стыд, тот начинает чувствовать долг.

Шемхет запомнила ее слова и больше никогда не забывала.

Но что было милосердием для тех, чьих близких она обмывала, то не становилось привлекательностью для нее. И редкие мужчины, входившие в этот час в храм, проходили мимо. От нее веяло строгостью, чем-то, с чем очень сложно восславить богиню Иштар праздником плоти.

Шемхет опустила голову, а, когда подняла, то увидела, что напротив нее села дочь сногадателя, красавица с точеными ноздрями, в золоте и тонком голубом наряде. Шемхет знала ее – дом сногадателя соседствовал с домом Арана, и там росли две сестры-близнеца. Набонид думал когда-то получить одну из них в невестки, но и Аран, и сами сестры этому воспротивились: они выросли рядом и были хорошими друзьями, а девушки любили уже других, тоже братьев, за которых потом и пошли замуж.

Дочь сногадателя улыбнулась Шемхет, а Шемхет кивнула ей. Она знала имена сестер, но не могла отличить одну от другой. Такая знатная дама могла остановиться в воротах храма, в своей крытой повозке, но она почему-то выбрала пройти в храм. «Чтобы все видели ее красоту», – подумала Шемхет и поморщилась от злой мысли, от самой себя. Ей было неуютно.

С самого детства вычеркнутая своими обетами из лихорадочной круговерти влюбленностей и страстей, она не знала, что делать с тем, когда тебя не выбирают, когда выбирают не тебя.

Дочь сногадателя ушла с богато одетым человеком – не прошло и двух часов.

День ушел в сумрак вечера, и тогда Шемхет ушла со своего места, не выбранная никем, и ей было очень горько, и она очень злилась на себя, что ей было горько. Она не хотела идти в свой храм, ведь жрицы там знали, куда она пошла и зачем, и дали ей с собой средства, чтобы не зачать ребенка, и помогли выбрать день, когда лучше всего идти – они, наверное, даже если не спросят, будут ждать ее с большим любопытством, и будут приглядываться к ее походке, к ее губам… Это было бы неприятно Шемхет, даже если бы она покончила с этим делом. А уж тогда, когда ее не выбрали! Раньше она могла бы пойти во дворец и переночевать с сестрами, но теперь ее там никто не ждал.

Ощущая себя нежеланной и лишней, Шемхет решила остаться при храме Иштар, если позволят. Они иногда проводили вместе службы: рождение, любовь, война шли рука об руку со смертью. Раскрашенные, яркие, прекрасные жрицы Иштар сменялись монотонными, черными, устрашающими жрицами Эрешкигаль в ритуальных одеждах – и всякий, кто видел это, содрогался.

Шемхет пошла к самой Бей-Аситу. Она ожидала увидеть тетю в хлопотах – храм Иштар был огромным, сложным, требующим внимательного управления. Но Бей-Аситу сидела в кресле и просто наблюдала, как рабыни сворачивают одежду, упаковывают вещи. Она казалась бледнее обычного и как будто более отрешенной.

– А, племянница. Садись со мной. А вы, – сказала она рабыням, – заберите все это и сверните в зале, там и оставьте. На завтра немного останется. А оттуда носить легче.

– Куда-то собираетесь? – спросила Шемхет, когда все рабыни вышли.

– Да, в Ур.

– Проведать дочку?

Бей-Аситу хмыкнула, потом спросила:

– Нет, навсегда. Неужели Убартум тебе ничего не сказала?

– Про это она ничего не говорила. Почему так?

Бей-Аситу покосилась на нее, потом вздохнула:

– Вон там, в кувшине, финиковое вино. Налей-ка мне. И себе можешь, если хочешь.

Шемхет выполнила ее просьбу, но себе наливать не стала. Бей-Аситу сделала глоток из кубка, а потом принялась смотреть в него, словно не хотела встречаться с племянницей глазами:

– Я понесла от царя на празднике Начала года. Но вечером после обряда… На котором ты упала… У меня начались боли, и я скинула ребенка. Он был совсем крошечный, всего пять месяцев…

– Я не знала, – сказала сочувственно Шемхет, – мне очень жаль.

Бей-Аситу хмыкнула:

– Не жалей, он все равно не выжил бы. Он был урод. С двумя лицами и широкой двойной головой. Хорошо, что родился так рано, если бы он дозрел до срока, то непременно убил бы меня своим рождением. Странно, что ваша верховная тебе не сказала. Она его обмыла и погребала. Пожалуй, она умеет хранить тайны… и вообще, она лучше, чем я о ней думала.

Шемхет почувствовала, как мурашки пошли по ее рукам – уродливый ребенок, рожденный после ритуала Иштар…

– Бару