Вербы Вавилона - Мария Воробьи
Шемхет протянула руку и взяла Бей-Аситу за холодную ладонь. Сказала уверенно:
– Я бы заступилась.
Бей-Аситу подняла на нее наконец глаза в обрамлении длинных черных ресниц. Бледность сделала ее еще прекраснее. Она слегка улыбнулась:
– Ты молода, и Убартум держит тебя подальше от политики. Потом ты поняла бы, что это был бы неразумный ход. Но спасибо тебе за добрые слова. Я не грущу. Я буду с моей дочерью. Может, даже выйду замуж, что невозможно для верховной жрицы, но разрешено обычной. Думаю, кто-то из знати Ура будет счастлив породниться с царским родом, пусть и через опальную жрицу. Не грусти, племянница.
Шемхет старательно улыбнулась – она не знала, как ей подбодрить Бей-Аситу, что еще сказать. Но Бей-Аситу сама справилась и спросила по-деловому:
– Что ты хотела? Зачем сюда пришла?
– Хочу остаться на ночь.
– А, точно, у тебя же ритуальная продажа. Не выбрали сегодня?
– Нет, – сказала, как скрипнула, Шемхет.
– Ничего, это часто бывает. Конечно, у молодых жриц в комнатах есть свободная кровать, можешь пожить пока у нас.
– Спасибо.
– Иди теперь, – сказала Бей-Аситу резче обычного.
Шемхет встала, поблагодарила ее и вышла. У нее было чувство, что она никогда больше не увидит тетку.
Шемхет легла спать в комнате для юных жриц – им всем было лет по десять-двенадцать, мало кто из них дождался первой женской крови. Смущенные ее присутствием, девочки, видимо, возились меньше обычного.
А Шемхет думала о материнстве, о родах, о Неруд. О бедной и прекрасной ее Неруд. Об Инну она тоже думала – Инну ушла в сумрак тьмы бездетной. Так, как предстояло уйти однажды и Шемхет. Но, может, лучше быть бездетной, чем так… Как Бей-Аситу, как Неруд… Чем так…
Девочки, не знавшие еще крови и боли, видели свои девичьи сны в своих кроватях, а Шемхет представляла ребенка о двух лицах – и все никак не могла уснуть.
Потом она подумала: что, если то средство, которое ей дали с собой, не подействует, и она понесет?
В конце концов она заснула.
Заснула и увидела сон про двух сестер – потому что в храме спали те, что служили младшей, а она, Шемхет, служила старшей.
Во сне ее были Иштар и Эрешкигаль – очень похожие, нельзя было ошибиться в том, что они сестры. Одетые в одни лишь юбки и цветы, они сидели на вершине горы.
Они улыбались друг другу, и Иштар, протянув тонкую руку, коснулась темного соска Эрешкигаль. Подержала немного и отпустила. На лице Эрешкигаль отразилась надежда, и вскоре оказалось, что она беременна. Живот ее рос на глазах, и она его обнимала любовно, гладила, втирала в него масла…
Но когда пришла пора ей рожать, она вдруг пала в корчах на землю, выла и каталась по горной пыли, рвала на себе волосы, рвала свою юбку, изодрала в кровь и руки, и ноги, и живот, пока не легла, наконец, на спину. Ее дикий вой, больше похожий на волчий, чем на человечий, разнесся над горами.
Иштар скользнула к ее ногам, к законному месту родовспомогательницы, и села, готовая принять ребенка.
Но из разверзнутого лона Эрешкигаль потекла кровь. Она текла и текла, становясь полноводной рекой, стекая с гор, словно воды ледника, затапливая низины, отравляя озера и реки.
Эрешкигаль потужилась, и Иштар достала что-то красное, совсем не похожее на живого младенца, а больше похожее на кость с ошметками мяса. Потом Эрешкигаль потужилась снова и снова – и пять костей, обросших мясом, легли на руки Иштар. Она обнимала их, словно детей, она прижимала их друг к другу, чтобы они срослись, чтобы вместе они составили живое. Но они распадались и не хотели жить.
Эрешкигаль, обессиленная, села. Иштар с полным сострадания лицом протянула ей сверток костей. Эрешкигаль прижала его к груди бережно и печально, как прижала бы рожденного, но умершего ребенка.
И глаза ее были полны слез. Шемхет проснулась, разбитая, плачущая, на рассвете. Волосы ее спутались, глаза опухли от слез и дурного сна. Но поглядевшись в медное зеркало, она не стала ничего исправлять.
Села в углу храма, уверенная, что сегодня мимо нее тоже пройдут. Она слышала как-то историю, будто одна женщина сидела в храме около двух недель, но Шемхет для себя решила, что вряд ли превысит этот срок. Если она зачем-то нужна Иштар – Иштар рано или поздно явит свою волю.
Часы текли, текли, как воды Евфрата, Шемхет сидела и думала – ни о чем и обо всем. О Намтаре, о сестрах… Минуло утро, прошел день, приблизился вечер, она уже думала, как снова ляжет спать в одной комнате с маленькими ученицами жриц.
Но ожидание ее внезапно завершилось.
Через широко открытые ворота храма вползал вечерний сумрак, и вместе с сумраком в них вошел высокий человек в черном плаще, с лицом, почти полностью скрытым капюшоном. Быстрой походкой, припадая на одну ногу, он прошелся по двору, кружа, как коршун, высматривая кого-то, и резко остановился перед Шемхет. Он был закрыт весь – и руки его были в кожаных перчатках, как если бы он правил колесницей.
Мужчина бросил несколько золотых монет в подол Шемхет и сказал хриплым, неестественным голосом:
– Я призываю тебя на службу богине.
Шемхет встала. Странным казался ей этот большой человек: он был совсем не такой, какого она себе воображала – не лучше и не хуже, просто совсем другой. А еще она не могла видеть его лица, которое скрывал капюшон, и это ее волновало. Ей хотелось сказать, что она передумала, что хочет уйти, но знала, что так нельзя, что это оскорбит богиню, которая сама повелела Шемхет быть здесь.
Мужчина протянул ей руку. «Он назвал свое имя и занятие у ворот храма, – подумала Шемхет, – я могу пойти с ним». И подала ему ладонь.
Сильная рука в кожаной перчатке бережно, но очень цепко сжала ее, и он повел Шемхет к выходу во внутреннюю часть храма. Возле выхода стояла статуя Иштар, а перед ней – корзина, почти полная монет. Шемхет бросила в нее золотые, полученные от мужчины, и те звонко звякнули.
А мужчина потянул ее дальше, в узкий, но длинный коридор, из которого вело множество дверей, и поспешно повел ее в самый конец. Шемхет не нравилась его спешка, но она покорно шла за ним.
Из корзины, стоявшей рядом, – такие были по всему коридору – мужчина достал цветок, сунул его в предназначенную для этого полотняную петельку на двери последней комнаты, чтобы никто по ошибке не помешал им, и ввел – втащил – Шемхет внутрь. Она прошла на середину комнаты.
Щелкнула задвижка двери, и мужчина обернулся.
Шемхет стало страшно, и она напомнила себе, что он назвал свое имя, что рядом здесь люди, что жрицы Иштар очень опытны и не пропустят никого, кто угрожал бы женщине, в которой воплотится часть богини.
Мужчина вышел на свет и поднял руки, взявшись за капюшон. Некоторое время постоял так, словно решаясь, а потом резким движением сорвал его с головы.
И только тогда она его узнала.
Шемхет шагнула от него прочь и сказала:
– Ты совершаешь святотатство!
И Аран ответил ей, снимая перчатки, сворачивая плащ:
– Ты не хотела знать меня, ты отказалась говорить со мной. Что еще мне оставалось делать? Вчера мне сказали, что ты здесь. Я не мог подумать, чтобы какой-то другой мужчина… Я пришел, как только мог, страшась, что тебя уже увели. Я бежал сюда, чтобы успеть.
Он снял накидку, оставшись голым по пояс. Нагота его больно жгла Шемхет глаза – нагими ей доводилось видеть только рабов или мертвых, она хотела отвести взгляд, но не могла.
– Что ты наделал? – простонала она. – Ты понимаешь, что ты сам обрек нас, что ты завел
