Вербы Вавилона - Мария Воробьи
Молчала Эрешкигаль. Жрицы чувствовали ее присутствие, но она словно отгородилась ото всех стеной тишины, стеной молчания.
Молчал и Нергал, муж ее.
Верховный жрец Нергала пришел к Убартум, принес в дар отрез черного дорогого шелка, сказал:
– Я больше не чувствую бога. Алая звезда его всегда скрыта за облаками. Вот уже пять лет осенний месяц его проходит без бурь. Могут ли боги быть смертны, словно люди?
Убартум погладила шелк, хотела было приложить его к телу, но не приложила, удержала себя: уже старуха, ей шелк не к лицу – так думала она.
– Быть может, он задержался в краях земли иной, – сказала она верховному жрецу Нергала. – Быть может, он путешествует сейчас вместе с холерой, далеко-далеко, на самом краю земли.
– И с самого края земли он прежде откликался на наш зов.
– Страх привел тебя ко мне, – сказала прозорливая Убартум.
Они давно знали друг друга: он был из знатного рода, как все жрецы, она была дочерью царя… Когда-то давно казалось, что их поженят, но их не поженили, а обоих отдали во служение. Он женился потом, и у него было много детей. Убартум относилась к нему с той нежностью, с которой женщины часто относятся к мужчинам, за которых могли бы выйти замуж, но не вышли. Годы посеребрили их волосы, прорезали морщины на их лицах, усыпали рыжими зернистыми пятнами их руки, и, когда они смотрели друг на друга, то понимали, как сильно они постарели.
– Не страх, – поправил жрец Нергала, – а ужас. Скажи, великая жрица, не страшно ли тебе ночами, что Вавилон падет?
– Даже если и падет, разве он до этого не бывал покорен?
– Нет, Убартум, – отвечал жрец, опустив глаза. – В этот раз все будет по-другому. Так страшно, как никогда не было в мире. Мы были жестоки, а те, кто придет за нами, будут еще более жестоки, чем мы, потому что только силой можно одолеть силу. Когда Адапа, первый из людей, отказался испить горькой воды бессмертия, он обрек всех нас. Когда пришла пора, и он умер – первым из людей, – ветра замолчали и реки остановили свой бег, потому что такого не случалось прежде. Приближается то, чего не случалось прежде, Убартум. То была первая смерть человека, а сейчас к нам движется первая смерть мира.
Но Убартум не хотела понять, что он говорит, потому что это было слишком страшно понимать, и сказала твердо:
– До моего отца нами правили ассирийские цари. Ассирийский царь взял Вавилон, сжег его почти дотла, велел предать проклятью и забвенью – на целых семьдесят лет. Но через одиннадцать лет боги велели ему передумать, и он восстановил Вавилон, и сделал его краше прежнего. Чтобы потом Вавилон поверг Ассирию. Ты знаешь это с детства. Можно пасть, главное – потом восстать.
– Я иначе это вижу. Я вижу Вавилон словно больного человека, которому на один день стало лучше. Но смерть его неизбежна и близка. И после нее Вавилон не встанет. Наш язык перестанет звучать. Наши города засыплет пепел пожарищ. Наша кровь уйдет в сухой песок. И наши дети назовутся именами других народов.
– Ну что же, – спокойно сказала Убартум, – мы с тобой немолоды. Надеюсь, нам повезет, и мы не увидим, кто из нас в итоге оказался прав.
Он закрыл лицо руками.
Никто не мог ответить на вопросы жреца, никто не мог ответить на вопросы царя. Тогда жрецы всех богов, посовещавшись, решили сделать деревянных птиц от каждого храма, окропить их царской кровью и выпустить на волны Евфрата.
Плыли, покачиваясь, лодочки-птицы.
Тихо-тихо опустилась на дно лодка Нергала, но никто не увидел этого, потому что лодка Иштар вдруг вспыхнула синим пламенем и горела, не сгорая и не опускаясь на дно, всю ночь. И всю ночь смотрел на нее царь, пытаясь отыскать ответы в пламени.
Наутро велел устроить праздник в честь Иштар. Заколоть белых быков, украсить улицы цветами, выкатить круглые бочки с золотистым фиговым вином.
Танцевали жрицы Иштар по улицам, кружились, словно рой разноцветных бабочек. Проходили воины Вавилона, бряцали оружием, звенели щитами, звенели мечами. Кони, запряженные в колесницы, нервно пряли ушами.
Устроил царь львиную охоту. Сам, ограждаемый семью стражниками, стрелами льва забросал – и каждая ровно в цель! Ровно в цель! Кинжалом закончил. Весело и зловеще текла львиная кровь по царским рукам, уходила прямо в золотой песок.
Все во славу войны, все во славу любви.
Вечером поменялись: жрицы Эрешкигаль оделись в белое, а жрицы Иштар – в черное. Встали, как дворцовая стража, в зале, где на круглой занавешенной кровати сидела Бей-Аситу. Раскрашенная, увитая цветами, одетая в драгоценный наряд, она ждала царя.
Он пришел, одетый во все алое, пышные волосы его и борода свивались кольцами, а на сильных руках, не отмытых от львиной крови, звенела дюжина золотых браслетов.
Шемхет следила за ним краем глаза – как все жрицы, она играла на лире мелодию любви. Она подумала вдруг о сестре: где же Инну? Она тоже могла бы быть жрицей, как Шемхет, даже жрицей-звездочетом – она была так умна. Они вместе могли стоять сейчас в жреческом окружении, смотреть на царя.
Шемхет вдруг почувствовала, как ее трясет.
Нериглисар шел, и звенел, и звучал, и сиял, и выделялся среди черно-белого жреческого моря, и все глаза следили за ним. Он взошел на помост, отдернул занавес, замер на пороге и взошел на ложе, закрыв за собой завесу, и всем стали видны только тени и смутные очертания.
Царь расстегнул свой золотой, украшенный каменьями, пояс и, протянув руку из-за занавеса, отпустил его. Пояс, стукнувший оземь, ознаменовал начало.
Жрицы заиграли громче, но музыка не могла – и не должна была – заглушить стонов и вздохов.
Шемхет почувствовала, что уже не может играть. Пальцы ее не попадали по струнам, соскальзывали, били не в такт. Жрицы, стоявшие рядом, косились на нее с ужасом, и Шемхет изо всех сил пыталась справиться с этой неожиданной слабостью, не нарушать ритуала, но руки начали дрожать так, что даже просто удерживать лиру стало трудно.
Что-то горячее полилось по ее ногам, горячее и липкое. Кровь, это была кровь. Белая туника быстро пропитывалась красным. Шемхет сжалась, стараясь стать меньше.
Ритмичные стоны со стороны кровати становились все громче.
Кровь все текла и текла, как будто ее ранили.
Шемхет не смогла стоять, упала на колени. Что-то побежало по ее губам, подбородку, Шемхет попыталась стереть это рукой. Кровь, из носа тоже полилась кровь. Шемхет вытирала ее ладонями, запястьями, рукавами, но кровь не заканчивалась.
Нежный вскрик Бей-Аситу прорезал воздух, и внезапно наступила тишина.
Соседние жрицы – служительницы Иштар – подхватили Шемхет под руки, а она почувствовала, как что-то лопается в ее ушах, и кровь потекла по шее. Она почувствовала, как что-то поднимается из живота, идет, против правил, вверх по горлу, раздирает рот. И, выплюнув кровь, она лишилась сознания.
Ее подхватили многие руки, отнесли на кровать в одном из боковых помещений храма. Жрицы Эрешкигаль – ее сестры – собрались вокруг нее. Убартум, приникнув ухом к груди Шемхет, слушала ее пульс.
– Жива, – сказала, наконец, она и, хотя никто не ожидал этого, улыбнулась.
Кровь, лившаяся из тела Шемхет, замедлила свой бег, а после и вовсе прекратилась. Жрицы согрели воду, раздели Шемхет, стали омывать ее. Окровавленные тряпки сложили в углу в тазу, не решаясь пока выкинуть.
Убартум оставила их – долг звал ее.
– Она была здорова, когда входила в храм сегодня утром, – сказала она резко, приблизившись к двум другим верховным жрецам – Мардука и Иштар.
Убартум всегда говорила первой, чтобы склонить к себе сомневающихся. Впрочем, вряд ли жрецы сомневались в своих выводах, но Убартум была верна своим привычкам.
– Это плохой знак, – сказал жрец Мардука, – Иштар, должно быть, указывает на то, что эта жрица чем-то прогневала богиню.
– Нет, – певуче сказала Бей-Аситу, завернутая в пурпурный царский плащ, пахнущая мужским потом, расслабленная и спокойная. – Это не простая жрица. Чтобы
