Вербы Вавилона - Мария Воробьи
– Какие твои доказательства? – резко перебила ее Шемхет, будучи почти не в силах вынести этот рассказ.
– Погоди, – сказала женщина, назвавшаяся Рахилью, и лицо ее внезапно будто подобрело, – дай я расскажу до конца, а там сама решишь, верить или нет. И как с этим быть.
Шемхет промолчала. Она боялась, что если скажет хоть слово, то голос ее выдаст, потому что неизбежно дрогнет. Тогда женщина продолжила:
– Она сказала мне: «Рахиль, от царевича я родила дочь. Он не признал ее, и она стала как я, рабыня. Тогда я не хотела смотреть на нее, потому что она была свидетельством моего позора и моей болью. Они дали ей некрасивое вавилонское имя, Шемхет, такое давали блудницам и рабыням. Через несколько лет один из иудеев, что возил пряности во дворец, узнал меня, а я узнала его. И он пожалел меня, пообещал спасти. Но дочь моя – она была слишком мала, она выдала бы нас. И я бежала одна, закопавшись в солому его телеги, пропахшую пряностями. Мы остановились у Тигра, и я бросила туда свой платок. Мой спаситель подкупил стражников, которых послали расследовать это дело. Так я стала свободна!»
– Мне больше ничего не надо знать, – сказала Шемхет белыми губами, но женщина снова ее удержала.
– «Я вышла замуж за него и родила ему семерых сыновей. И мы были счастливы. Но моя дочь… Я родила ее, я – еврейка, и это значит, что она еврейка тоже, ведь племя у нас считается по матери. Потом, я слышала, старый царь Навуходоносор – да будь он проклят за то, что сотворил с нашим народом! – признал ее своею внучкой. Должно быть, она уже выросла. Должно быть, она сама уже жена и мать, и мать из нее лучше, чем из меня. Если так, ничего не делай, но если она одинока, если она свободна, приведи ее ко мне, потому что я желаю видеть ее, потому что я хочу дать ей то, чего она лишилась в детстве. Пусть она обретет мать, а я наконец обрету своего первенца».
– Это все? – спросила Шемхет.
– Нет. Еще она сказала, что все прорицатели, гадатели, жрецы и маги – по всему миру – предрекают скорое падение Вавилону. Сказала, что слишком хорошо знает, какие страшные судьбы ждут людей, когда рушатся царства. Она сказала, что у нее богатый дом, что она ждет тебя там вместе с семерыми твоими братьями. Семь острых ножей наточили твои братья и зарежут всякого, кто пойдет за тобой. Они хотят, чтобы ты была счастлива. И чтобы никакое зло больше не коснулось тебя.
Шемхет засмеялась. Она не могла удержаться, ее губы сами собой расплылись в усмешке. Двадцать лет. Подумать только! Двадцать лет…
– Мне ничего не нужно, – сказала она, отсмеявшись. – Та женщина, если она действительно когда-то родила меня, опоздала. На двадцать лет опоздала. Двадцать лет и два часа. Так ей и передай. Я – кровь Вавилона. Я – плоть Вавилона. Он соткан мною и из меня, и он, в свою очередь, творит меня.
– Сначала творит, потом убивает, – неожиданно резко сказала Рахиль.
Шемхет замолчала, потом спросила:
– Кто у тебя умер? Впрочем, неважно. Убьет так убьет. Раздавит так раздавит. Перемелет так перемелет. Я не хочу иной судьбы. Раздавит так раздавит. Перемелет так перемелет. Иди.
Рахиль пошла к выходу, но на пороге оглянулась и прошептала:
– Я живу у кожевенника-иудея, третий дом направо от Врат Мардука. Если не найдешь дом, спроси другого кожевенника по имени Угбару, где найти Рахиль. Ты сейчас полна ярости и горя, я понимаю. Я проживу там еще неделю, буду ждать. Не ради тебя, но ради твоей несчастной матери.
– Несчастной? – переспросила Шемхет. – Несчастной? Ступай себе. Я не буду тебя искать.
Рахиль ушла. А Шемхет, отвернувшись к стене, обхватив себя руками, долго стояла и ждала, пока Рахиль уйдет далеко, чтобы потом – и больше никогда! – с ней не столкнуться.
Так долго говорили об этом, что мечта воплотилась, обрела вес, цвет, звук, стала реальностью. И царь Вавилонский действительно пошел к Седекии, пленному иудейскому царю. Оставил стражу у входа в темницу, сам, освещая дорогу факелом, шагнул в узкий проход, ведущий в камеру.
– Кто здесь? – спросил старик, слепо вскинув тяжелую завшивевшую голову.
– Царь, – сказал Нериглисар.
– А, Навуходоносор… – протянул старик. – Давно тебя не было. Раньше ты приходил чаще. А с тобой ли шахматы? Я хотел бы еще разок сыграть, как тогда.
– Как мы могли играть с тобой в шахматы, если ты слеп? – спросил царь.
– Забыл? Ты играл каменными, а я – деревянными, и доска у тебя была вся рельефная, понятная наощупь.
Нериглисар молчал, глядя на человека, которого пленил еще его отец и которого он прежде никогда не видел.
– Ты пришел освободить меня? Мне кто-то шептал во сне, что я умру свободным.
– Нет, – ответил Нериглисар.
– Ясно. И все же я умру свободным. Каждый иудейский царь немного колдун – так вы называете людей, близких к богу. Я могу видеть будущее, знать его. Три сокровища ты отнял у меня: мой храм, моих сыновей, мои глаза. Но это не конец.
– Будь я твоим пленником, – спросил Нериглисар, глядя прямо в пустые глазницы старика, – ты решил бы иначе?
– Я вырвал бы тебе язык вместе с глазами, – сказал старик.
Нериглисар пожал плечами и встал, чтобы уйти.
Седекия, услышав это, заметался и закричал ему вслед:
– Царь! И все-таки я почувствую еще солнце на лице, когда выйду из своей темницы. Я буду жить, слепой, беззубый и бездетный, а ты будешь лежать в прахе. И все твое потомство вместе с тобой. А я – я не смогу выйти сам, но меня вынесут отсюда на руках. И я – я не смогу увидеть павший Вавилон, но мне расскажут. Мои иудеи восстанут вновь, а твои вавилоняне – нет. И, восстав, оставшись жить, какие страшные сказки они будут рассказывать о твоем народе! Имя его останется проклятым в веках!
Ничего не сказал ему Нериглисар, остался равнодушным к словам старика, бывшего когда-то царем Иудеи. Не остановился.
Утихли голоса евреев, утихли голоса вавилонян после этого: что-то страшное случилось – никто этого не понял, но все почувствовали.
Шемхет обмывала старую женщину с длинными белыми, словно следы когтей, шрамами растяжек на животе. Она и раньше такие видела, раз в день видела, но сегодня ее рука замерла над прохладным телом.
«А ведь та женщина, моя мать… Она меня рожала, – подумала Шемхет, словно продолжая некий спор. – Носила меня под сердцем, кормила грудью. А потом бежала, когда мне не было и четырех лет!.. Но ведь до этого она заботилась обо мне? Одна, в чужой стране, из знатной честной девушки – в бесправную рабыню… Еще и ребенок… Но, получается, она не забывала обо мне? Жалела, что оставила?»
Шемхет бесконечно злилась на мать, на эту женщину – Рахиль – за то, что нарушили ее покой, злилась даже на лежавшую перед ней покойницу, которая напомнила об этом.
То, что мать ее умерла, что оставила ее, Шемхет давно приняла. Приняла и выросла, стала взрослой, матерью себе самой. Но теперь эта отжившая боль, этот призрак снова воскрес. И не было никакой возможности бежать от него.
Шемхет казалось, что ей надо идти, обязательно сходить к тому кожевеннику-иудею и хотя бы просто спросить у Рахили, какова она, та женщина, назвавшаяся ее, Шемхет, матерью. Спросить, как выглядит ее лицо, есть ли у нее родинки – на левом ухе и на шее, уже почти возле ключиц, и если есть, розовые они или черные… Эта женщина не знала, наверное, не помнила, но Шемхет хотела знать.
Но впереди был большой обряд Иштар, и Шемхет отложила свой поход к Рахили.
Если бы она знала, чем все закончится… Она и вовсе бы не захотела пойти. Она не захотела бы бороться с желанием схватить Рахиль и крикнуть:
– Бежим отсюда, бежим отсюда вместе!
Шемхет была очень верной. Иногда она думала об этом как о некоем
