Вербы Вавилона - Мария Воробьи

– Я здесь! Приветствую вас, неживые хозяева земли. Я принесла вам подношение.

И тут Шемхет увидела страшное. И поняла: чудившееся ей раньше – вовсе и не чудилось.

Белые тени выступали из вечернего сумрака. То были лишь части людей, воспоминания о людях, но их было много, они текли молочной рекой. Глаза у каждого были голодны. Они пришли сейчас, не выдержав, невзирая на страх перед живым, ибо Шемхет обещала им пищу. Они окружили ее – мужчины, женщины, дети, старики. Они были такими разными при жизни – маги, воины, девы, жены, мудрецы, астрономы, купцы, рыбаки, странники, – но теперь все они смотрели с одинаковой жадностью на Шемхет.

Прежде она одаривала только могилы бездетных. В храме были списки, и она скрупулезно проходила каждую, потому что если нет детей – ты проклят на жалкое посмертие. Если один ребенок, ты можешь надеяться на небольшой кусок черствого хлеба. Но если нет никого…

«Неужели Аран на это согласен, только чтобы быть со мной? Умереть бездетным? В Стране без Возврата глодать от голода свои пальцы? Ждать редких подношений только от милосердных странников да жрецов?»

Шемхет тряхнула головой, отгоняя непрошенные мысли, достала финики и рыб, разложила их на камне перед собой. Мертвые стояли – сами они взять не могли. Им нужно было дать. Шемхет, едва не впадая в отчаяние, отломила от финика маленький кусочек размером с ноготок новорожденного ребенка. Встала, протянула, вложила в бесплотные губы ближайшего призрака. Он улыбнулся, сделал движение губами, словно жевал – видно, за столько лет посмертия так и не отучился от этой привычки. Призрак засветился чуть теплее, не холодным лунным светом, а золотым солнечным. И отошел в сторону, затерялся среди своих.

Шемхет снова взяла финик, намереваясь повторить… но не нашла места, от которого отщипнула кусочек. Она подумала, что, верно, в первый раз отщипнула от другого финика, и осмотрела их все, но все были целы. В недоумении она опять отщипнула кусочек и накормила еще одного призрака. И финик остался цел.

И Шемхет рассмеялась. Она смеялась так, как не смеялась никогда в жизни, со слезами на глазах – только это были слезы радости.

Отсмеявшись, она сказала призракам:

– Становитесь в линию. Не бойтесь, хватит на всех!

Ее почему-то охватила уверенность, что финики и рыбы не закончатся, пока не закончатся призраки. Она отщипывала и отщипывала, уже не примеряясь к размеру куска, вкладывала сухой финик в белые губы. И радовалась, радовалась.

Она стояла так уже какое-то время и сначала приглядывалась к призракам, но потом перестала, только находила глазами их приоткрытые, алчущие рты. Но вскоре ей в голову пришла мысль: что, если этим фиником можно накормить не только мертвого, но и живого? Какое счастье это было бы! Вавилон был бы спасен!

Тогда она откусила кусочек, проглотила. Финик был сухой, но очень вкусный. И тут Шемхет поняла, как она голодна. Она хотела откусить еще, но увидела прореху: финик не затянулся там, где она откусила. Шемхет погладила это место пальцем, ожидая, что оно срастется, но тщетно – прореха так и осталась на месте. Тогда Шемхет невероятным усилием воли справилась с гибелью своей надежды, своим голодом, оторвала еще кусочек и продолжила кормить призраков.

В какой-то момент она поняла, что фиников у нее не пять, а четыре. Куда девался пятый? Шемхет покрутила головой, но ничего не нашла, даже косточки… Сжала губы – но она не ела, она хорошо следила за собой.

Через некоторое время фиников стало три. Потом два. Потом один.

Шемхет продолжала вкладывать в призрачьи губы кусочки, и страх, что на всех не хватит, вновь поднял голову.

Финики закончились, и она взялась за рыбу.

Призраки все шли и шли, а Шемхет продолжала и продолжала. У нее стало сводить пальцы, она устала стоять. Тогда она поменяла руку, потянулась – и продолжила. Левой рукой получалось не так хорошо, и поток призраков замедлился.

«А если они придут сюда все? – думала Шемхет в отчаянии. – Не только те, кто здесь похоронен, а вообще все мертвецы Вавилона? Сколько я еще смогу так простоять? На сколько мне хватит этих рыбешек? Я ведь не смогу накормить всех мертвых, они бесконечны…»

Но как только у нее осталась одна рыба, она поняла, что очередь мертвых постепенно подходит к концу. Шемхет воспряла духом, стала отщипывать поменьше, и наконец очередь дошла до последнего призрака. То была мать с младенцем на руках. Шемхет вложила в ее губы кусок рыбы – и рыба пропала. Шемхет огляделась, довольная и своей удачей, и волшебством, и приятным чувством выполненного долга, счастливая – но призраки все продолжали смотреть на последнюю в очереди.

Ледяной холодок пробежал по спине Шемхет.

На руках у женщины был ребенок, маленький ребенок, ему было, наверное, месяцев пять, и к моменту своей смерти он еще не сидел и не ходил. Но сейчас он хотел есть. Он шевелил раскрытыми губами, крохотным, как у котенка, ртом.

– Это был твой кусок, – поняла Шемхет, – я съела твой кусок. Это был твой. Прости. Я не знала. У меня больше ничего нет. Прости, я не знаю, как тебя накормить.

Ребенок ее не понял. Мать смотрела на нее – так же, как остальные призраки, не безучастно, но как-то иначе, как никогда не смотрели живые. И все же Шемхет почудилась мольба в ее взгляде.

– Я правда не могу, – повторила она. – Быть может, если я вернусь в город, я смогу ему что-то принести.

И сразу же поняла: нельзя идти в город, не накормив одного младенца. Это будет неправильно. Это будет жестоко.

Взгляд призрачной матери уперся в грудь Шемхет, и она догадалась:

– Нет, я не могу его накормить. У меня нет молока. У меня никогда не было детей. Я жрица пресветлой госпожи. Я бездетна, как она.

Призрак шевельнул губами, и Шемхет почудилась в этом и мольба, и угроза: «Тогда ты должна понять», «Тогда тебе не понять».

Женщина вдруг вытянула вперед руки с младенцем, предлагая Шемхет его взять. Шемхет оглянулась затравленно, но не было никого, кто мог бы помочь ей, подсказать, что делать. Вокруг стояли только мертвецы.

Шемхет помедлила, а потом начала разматывать верх своего одеяния. Она не чувствовала стыда, взгляды призраков не были мужскими или вообще человеческими – все равно, что раздеваться перед орнаментом.

Призрачная женщина терпеливо ждала, держа ребенка на вытянутых руках, и руки ее не дрожали.

Шемхет обнажила одну грудь, взяла ребенка. Она ожидала, что руки ее пройдут насквозь, но младенец оказался тяжелый, словно живой. Только от него веяло не теплом, а холодом. Шемхет неловко поднесла его к груди, и ребенок открыл рот. Шемхет напряженно смотрела на него: ладно, холодный, он был в каком-то подобии пелен, но сейчас он коснется ее груди – своим голодным ртом, давно умерший и погребенный! Несчастный маленький человек, что не успел даже встать и пойти. Сказать первое слово. Научиться плавать. Подружиться и подраться. Влюбиться. Он столько всего не успел, и сейчас он голоден.

Шемхет зажмурилась и резким движением приложила его к груди.

К ее удивлению, прикосновение ребенка оказалось не мерзким. Он не был разложившимся телом, лишь духом. Губы его были прохладны и осторожны.

И вдруг Шемхет почувствовала что-то странное, какое-то покалывание в груди. Он пил. Он, мертвый, пил ее девственное молоко.

Младенец сделал всего несколько глотков, но этого ему хватило. Глаза его закрылись, и он заснул. Шемхет отделила его от себя и отдала матери. Потом осмотрела свою грудь. Белые капли стекали по темному соску. Шемхет вытерла их краем плаща, оделась и ушла с кладбища.

Потом она никогда не стирала тот край. На нем остались светлые разводы. И когда она в очередной раз переставала верить, что это правда было, она находила их и долго смотрела.

И убеждалась – правда. Было.

Глава 11

Прошлое, настоящее, грядущее

Царствие Нериглисара текло неблагополучно.

То тучи саранчи съедали урожай, то нападения кочевников тревожили купеческие караваны, то мор приходил, то голод, то война. И люди начали роптать.

Вспомнили, как обычно, прежнего царя. И всем он сделался теперь хорош, и в памяти людской стал праведником. Свет любви к нему озарил и его детей. Но сыновья