Вербы Вавилона - Мария Воробьи
Все смотрели на него, боялись, что он скажет или сделает.
А Валтасар высоко поднял кубок, приветствуя огненные словеса. Отхлебнул финикового пива, откусил большой кусок мяса – мера-то мерой, а видишь, какой наполненностью живу.
Закашлялся, поперхнулся. Чуть не задохнулся. Вверх ногами четверо мужчин его трясли, вытрясли проклятый кусок.
Валтасар, слабый, с выступившими на глазах слезами, намеренно еще раз откусил.
Мой кураж ничто не уменьшит, смотрите, смотрите все!
А внутри от огненных словес холодок поселился, где-то между легким и селезенкой притаился маленький холодок, как мышь.
Но когда умер его брат, Валтасар стал, наконец, целым.
Твое теперь отцовское золото.
Твои теперь крутобедрые женщины.
Твое теперь первородство.
Все забрал у брата.
Взвыл: не надо, ничего мне не надо – ни золота, ни женщин, ни власти, ни первородства, ни самой жизни! Верните мне брата!
Валтасар и достал Арана из-под человеческих завалов, обломков, обрывков. Злился, кричал – перебирал смердящие тела, среди кусков плоти искал части брата. Хотели помочь ему и хотели оттащить его. А Валтасар шипел, всех отгонял, нашел голову с закатившимися глазами, левую руку с золотым браслетом, туловище – но и все. Остальное как сгинуло.
Думали, что он помешался – но боялись, не мешали.
День на площади сидел, другой. Не нашел частей брата.
Тогда Валтасар выбрал другие: красивые белые ноги, сильную правую руку, большой, с прожилками, мужской конец – отсек от тел, примотал к останкам брата, пришил крепкой походной иглой. Стал Аран снова целый.
Так и похоронили.
Плакал Валтасар, как дитя, на братьин гроб кидался, словно горькая вдова. Все переглядывались, удивлялись: как может так страдать такой жестокий человек?
Я виноват, брат мой. Я оставил тебя. Я все спорил с тобой. Говорил живому: посмотри на меня. Признай меня. Люби или ненавидь, но посмотри на меня.
Говорил мертвому: и вот я оставил тебя – и ты теперь в Стране без Возврата, а я здесь.
Я должен был быть тебе сторожем.
Я сторож брату моему.
Огненной надписью в глубине глаз так и горело: ты очень легок, Валтасар.
Пришел он к жрице, черствой, сухой, встал перед ней на колени, спросил:
– Хочешь, я лягу с тобой, и у тебя будет сын? Это будет сын брата. Я подарю детей умершему брату, как делали цари древности.
Она наклонилась, погладила его по голове, будто пса – злого пса, цепного пса.
Обхватил он ее ноги руками, вербой к дубу привалился.
– Нет, Валтасар, – сказала она ласково. – Мы с ним оба бездетными останемся. А тебе – тебе не нужно.
Тогда, не глядя на нее, он протянул ей братин золотой браслет, надел на узкую руку, целовал сухие пальцы. Все тщился понять, что такое в этих пальцах, в черством лице. Не понял.
А когда вышел – подумал, что, кажется, догадался: надо было не смотреть, надо было слушать.
И когда пришел срок Вавилону, последний срок Вавилону, Валтасар понял: прав был первый его наставник.
Знал Валтасар, что не победить, но встал во главе войска.
Хорошо они его учили: и учитель, и брат.
Хорошо умер Валтасар, последний из защитников Вавилона.
Глава 10
Две рыбы и пять финиковых плодов
Рабы Валтасара, дежурившие у повозок, отвезли Шемхет домой безо всяких вопросов.
Дома она сорвала с себя поруганный наряд, облачилась в привычное черное платье. Думала, что ей станет от этого лучше, но сейчас, когда она смотрела на все взглядом жрицы, ночь казалась еще более мерзкой и низкой.
«После всего, что я говорила Айарту… О, как я была наивна! и как я раскаиваюсь в своих грубых словах», – думала Шемхет. Она все ходила, ходила по кругу, потом, когда начало светать, легла, но уснуть не смогла.
День она провела в делах, беря на себя все самое трудное и тяжелое, самую грязную и выматывающую работу, которую чаще делали рабыни, – все, лишь бы устать и уснуть.
Но следующую ночь она опять спала плохо: ей снились сестры – окровавленная Неруд с выпотрошенной утробой печально качала головой, а Инну и вовсе на Шемхет не глядела. В позах сестер она увидела упрек и разозлилась, но утром ее догнала тоска по ним, и Шемхет проснулась в слезах.
Чем больше времени проходило, тем глупее она казалась сама себе: поверить Валтасару! Так наивно стать оружием его ненависти! И более всего ее ранило то, что дело, ради которого она пошла на пир, не было решено.
На второе утро Шемхет долго умывалась, потом попросила себе повозку и велела отправляться в дом Набонида.
Аран, как начальник дворцовой стражи (что он получил за свое предательство, раз остался на том же посту? Ах да, кто-то говорил Шемхет, что большой дом недалеко от ворот Адада), ночевал во дворце. Валтасар должен был еще оставаться в своем загородном доме. Шемхет был нужен другой член их семьи.
Раб-привратник сказал ей, что госпожа примет ее, и велел следовать за ним.
Адда-гупи сидела в широком кресле, как на троне. Лицо ее выглядело особенно черствым сегодня, словно высеченным из камня. Колом стояла тяжелая и плотная ткань на тщедушном старческом теле. Темно-синее платье покрывали вышитые серебряные луны – точно, ведь Адда-гупи была жрицей Сина, Аран говорил, что Син покровительствует их роду… Шемхет повезло застать ее дома.
– Я пришла просить вас о милости, – сказала Шемхет и неожиданно для себя встала перед старухой на колени. Силы оставили ее.
Адда-гупи взяла Шемхет за подбородок:
– Неужели ты и правда та, из-за которой мои внуки чуть не порвали друг другу горло?
Шемхет опустила глаза, словно к верхним векам ее привязали тяжелые гири.
– Я не хотела этого, госпожа.
Адда-гупи изучающе смотрела на нее:
– Да, пожалуй, ты говоришь правду. Я представляла себе какую-то порочную, праздную девицу, для которой одно удовольствие – кружить мужские головы, но никак не жрицу богини смерти. Когда мне назвали твое имя, я долго не могла поверить.
– Пожалуйста, – взмолилась Шемхет, – я и так достаточно наказана.
Повисла тишина. Под изучающим и проницательным взглядом Адды-гупи Шемхет было неуютно, но она все же не утерпела и добавила:
– И плохо вы знаете Арана, если думаете, что такая девица его привлекла бы.
Адда-гупи замолчала, а потом неожиданно засмеялась.
– А ты можешь быть дерзкой. Да, ты права, Арану нужно не это. Не только это, вернее. Это, знаешь ли, мужчины берут у блудниц, и оно стоит дешево. Хотя тебе и нравится то, какая ссора у них вышла из-за тебя – ведь нравится? Но не обольщайся. Их вражда родилась раньше, чем ты.
– Если бы я могла обратить время вспять, – сказала покрасневшая Шемхет, – я бы никогда туда не пошла!
– Верю, – безразлично проронила Адда-гупи. – И все же тебе это нравится, в глубине твоей души. Не верю я в безгрешных – сама грешила. Знаешь ли ты, что один мой поклонник заколол другого у дверей храма? Из-за меня. Я была молода, и я была прекрасна, хотя и трудно сейчас в это поверить.
– Я верю, – ответила Шемхет, чтобы поддержать разговор, а после и правда поверила: у Адды-гупи были красивые черты лица, прямые и ясные, пусть кожа ее и покряжилась и истерлась, а краски выцвели.
Они замолчали, глядя друг на друга. Потом Адда-гупи спросила:
– Так чего ты хотела?
– Я пошла к Валтасару, – сказала Шемхет. Ее бросило в дрожь от постыдных воспоминаний, но она упрямо продолжила: – Я пошла к Валтасару, чтобы он провел меня к Набониду, потому что мне нужна его помощь в деле, которое я, как жрица богини смерти, веду. Но он не помог мне, к Арану идти я не посмею, а дело мое никуда не делось. Помогите мне, Адда-гупи.
– И только? – недоверчиво спросила Адда-гупи. – Какое именно дело?
– Мертвецы на городском кладбище, они голодают, как и живые. Им много не надо, их хоть бы как накормить, но только каждого, каждого! – Голос Шемхет зазвучал очень страстно, и Адда-гупи, конечно, поняла это.
– Набонид принимает просителей во второй день недели с утра до обеда. Почему ты не пошла к нему напрямую? Зачем было влезать между моими внуками?
– Я не думала, что это правда, –
