Вербы Вавилона - Мария Воробьи
Шемхет шепнула:
– Когда прибудет Набонид?
– Скоро, уже скоро, – утешительно сказал ей Валтасар. – Я послал раба, и тот подтвердил, что отец скоро придет. Побудь с нами еще немного.
Он усадил ее рядом с собой, и пир снова полетел вперед.
Песня что-то разбудила в груди Шемхет, то томление, которое, как она думала, давно победила, которое должна была давно победить. Когда Валтасар отвлекся на соседа, Шемхет, все еще чувствовавшая себя неловко, встала и отошла в угол. Чуть позже он нашел ее взглядом, но не сделал никакого движения или жеста, и она осталась спокойно стоять в углу.
Выбежали молоденькие гибкие танцовщицы, стройные, разноцветные, – словно диковинные цветы. Они были очень юными, почти девочками, и смотреть на них было очень приятно. В какой-то момент раб подошел к Валтасару, лениво полулежавшему на подушках, и что-то ему сказал. Глаза Валтасара вспыхнули злым предвкушением.
Он, такой расслабленный, подорвался, весь превратился в струну, натяжение, нерв. Быстрым шагом подошел к Шемхет, потянул ее, стоявшую в углу, за руку, закружил.
Крикнул музыкантам:
– Давайте!
Они заиграли быстрее, громче, яростней. Это была уже почти какофония, а не музыка! Глаза у Валтасара стали совсем бешеные, а хватка – железной. Шемхет дернулась, но он держал ее крепко и скалился широкой улыбкой, больше похожей на усмешку. Только он смотрел не на нее, а куда-то выше ее головы, и лицо его словно предвкушало что-то.
Валтасар прижимал ее к себе, как однажды прижимал Аран, как прижимают, желая обладать. Но в этот раз Шемхет не чувствовала ничего, никакого головокружения, только желание вырваться. Она снова дернулась, уперлась ему в грудь руками, но с таким же успехом она могла бы пытаться вылезти из-под завала камней. Валтасар тоже был воин и тоже был силен, как Аран.
Он резко поднял и раскрутил ее. Потом поставил, склонился над нею, обхватил еще плотнее одной рукой, чтобы она не вырвалась, другой рукой ухватился за подол ее туники, – на виду у всех! – задрал высоко, почти до бедра, схватил жадно ее голую ногу. Губами впился в ее губы – зло, исступленно, подчиняя ее своей воле, скорее кусая, чем целуя.
Шемхет забилась в клетке его рук, оглушенная его напором, но он схватил ее горло, сильно и больно сжал.
Дверь открылась, и на пороге возник высокий человек. Валтасар косил на него бешеным взором.
Некоторое время они так стояли. А потом Валтасар оттолкнул Шемхет, и она, едва удержавшись на ногах, отскочила на несколько шагов, обернулась на этого человека у двери – все смотрели на него – и с ужасом узнала в нем Арана.
Сон, страшный сон…
– Вот она, твоя священная любовь! – скалясь, чуть ли не подпрыгивая от злой ярости, закричал Валтасар. – Вот она! Вот она, твоя целомудренная жрица! Ходит ко мне на пиры! Носит мои подарки! Греет мою постель!
Лицо у Арана было окаменевшее, серое. Он не двигался, стоял, будто пораженный громом.
– Ее тело похоже на белую статуэтку, ты знаешь? Ах да, ты же не знаешь! – Валтасар от избытка чувств хлопнул в ладоши. – Ты же не видел ее! Тебе – тебе! – она ничего не показывала! Хочешь, покажу?
Он повернулся к Шемхет, рванул на ней накидку – тонкая ткань разошлась, словно была создана лишь для того, чтобы рваться. Рванул тунику – и туника затрещала, разошлась посередине, так велика была ярость Валтасара.
Шемхет хотела прижать руки к груди, но он не позволил ей, схватил за ладони, развернул к брату и закричал:
– Смотри! Наслаждайся! Я забрал ее у тебя. И так будет со всем! Всем, чем ты владеешь! Я заберу у тебя все! и женщин, и золото, и первородство!
Аран чуть двинулся вперед, и тут Валтасар выпустил Шемхет, глаза его горели злым и безумным торжеством.
– Хочешь убить меня, а? Хочешь? Хочешь?!
Люди вокруг притихли, а музыка все продолжала свой бешеный ритм. Но мир Шемхет сжался до нее самой, до зияющей раны ее платья и до двух братьев, на которых ей было страшно смотреть. Она закрылась руками, лихорадочно пытаясь соединить ткань.
Аран все стоял и молчал.
Потом сделал несколько шагов и все смотрел на брата, а не на Шемхет. Она умерла бы, если бы он на нее – такую – посмотрел. Но и видеть, как он на нее не смотрит, тоже было страшно.
– Ты совсем пьян, – сказал Аран очень спокойно. – Я поговорю с тобой завтра.
И так же спокойно повернулся и вышел из комнаты.
Звук чеканных, тяжелых шагов Арана повис в воздухе, словно дым. Шемхет неожиданно для себя всхлипнула. Этот звук вывел Валтасара из оцепенения, и он захрипел:
– Ненавижу… Ненавижу…
Глаза его почти вылезли из орбит, а изо рта пошла пена. Он согнулся, будто кто-то ударил его в живот, и стал поворачиваться по кругу.
Шемхет побежала – в бок, в сторону, прижимая руки к груди. На глазах у нее вскипали слезы, но нечем было вытереть их. Она нырнула в дверь, которой пользовалась прислуга, пробежала по длинным, путаным коридорам дома. Слуги и рабы ее не останавливали, смотрели даже с сочувствием. Потом уже она поняла, что была не первой плачущей девушкой в этом месте. Девушкой в разорванном платье…
Она выбежала на ярко освещенную площадку перед домом. Выбежала прямо под копыта коня – это был конь Арана. Аран! Он удержал коня, стиснув коленями, натянув поводья. Жеребец беспокоился, но он смог удержать.
На мгновение Аран и Шемхет застыли, глядя друг на друга. Глаза у него были такие же бешеные, безумные, злые, как у Валтасара, и рот так же кривился, а все лицо исказилось страшной гримасой ярости. Аран так и впился глазами в Шемхет. Лицо его исказила еще более жуткая гримаса, и послышались неровные звуки. Смех, поняла Шемхет. Аран засмеялся.
Потом бросил нервного, взнузданного коня вправо, в сторону от нее, и поскакал прочь.
Апокриф
О последнем защитнике Вавилона
Имя его с уст катилось – Ваал, храни царя!
Он родился вторым сыном Набонида.
И первый сын заслонял ему солнце своей широкой спиной.
Ты очень легок, взвешенный на весах, деяния твои бестелесны, и мера тебе найдена: ты легок, Валтасар, помни это.
Один наставник был у него. Говорил:
– Учись умирать, Валтасар, учись принимать смерть, ибо все сущее с рождения носит в себе свою смерть. Умри в бою.
Смотрел на него Валтасар, смотрел наглыми красивыми глазами – отказывался умирать. Учиться отказался.
Думал, отец гневаться будет, но отец остро взглянул из-под тяжелых век – и даровал другого наставника.
Второй наставник всюду брал с собой Валтасара. Ел фрукты, гладил крутые женские бедра, пил финиковое пиво и учил, походя, между делом:
– Учись жить, Валтасар, и учись убивать тех, кто хочет тебя жизни лишить. Учись пытать тех, кто поднимается на тебя, учись сеять страх и брать то, что понравится тебе.
Эта наука пришлась по душе Валтасару, эту науку он тщательно постигал.
Вырос Валтасар – всегда второй.
Во всяком пиру Валтасар кутил, горел, пьянствовал, падал вниз, к свиньям. А после, поутру, отмывался, хмельной, смурной, хотел глядеть на звезды, но звезд не было. И это состояние – своей нечистоты, тоски посреди пира – больше всего на свете любил.
Жить в нем хотел и не мог жить.
Ночами Валтасар пировал, при луне, и бог Син одобрительно смотрел на Валтасара. Он любил весь валтасаров род: и его хитрую бабку, и его осмотрительного отца, и его храброго брата, на чьем лице отпечаталась тень рока.
Женщин Валтасар знал – бессчетно, выбирал непременно разных, с разными лицами, разных народов. Но брезгливо потом старался лица не видеть. И все они превращались в одну для него.
Больше жизни в Валтасаре оказалось, чем было ему нужно, больше жизни, чем он прожить мог бы – вот и сжигал излишки в кутежах и непотребствах.
Жил, жил Валтасар, а жизнь все не кончалась.
Думал Валтасар, что он оказался прав, а первый наставник – и брат, старший брат его, прилежный ученик, – оба оказались неправы.
Аран же недобро качал головой, когда на брата смотрел, – но смотрел нечасто.
Вспыхнули огненные
