Вербы Вавилона - Мария Воробьи

Шемхет могла пойти к Арану. Он, даже если ее ненавидит, поймет эту необходимость, ведь он хорошо понимает долг. Аран помог бы ей не как Шемхет, но как жрице. Но мысль о том, чтобы снова видеть его, говорить с ним, скручивала Шемхет в давящий клубок. Она боялась – и себя, и его.

И тогда она пошла к его брату.

Они были непохожи, как только могут быть непохожи братья, рожденные одним отцом и разными матерями. Аран выглядел грубее, словно был варваром, кочевником. Валтасар же был немного меньше, с тонкими, красивыми чертами. Никто не назвал бы его немужественным, но что-то непрямое, извилистое было в его манерах и лице, что-то, что он, по молодости, еще толком не научился скрывать.

Шемхет знала Арана. Но совсем не понимала, чего боится, желает и чем живет такой человек, как Валтасар. Она понадеялась, что кровь, породившая Арана и Адду-гупи, поделится с Валтасаром хотя бы частью их достоинств. Пусть не их прямотой, но их честностью, их знанием долга.

Но когда Шемхет пришла к Валтасару в их городской усадьбе, зная, что Аран сегодня стоит в карауле во дворце, она поняла, что ошиблась. Он не заставил долго ждать, вышел к ней одетым необычайно пышно, с тремя рядами бахромы по накидке, с золотыми браслетами на руках. Но при этом костяшки его пальцев были сбиты, будто он долго упражнялся в кулачном бое. Такое сочетание богатой одежды и разбитых рук не было чем-то необычным среди знати Вавилона, но Шемхет оно показалось тревожным, недобрым знаком.

Она, поприветствовав его должным образом, обратилась:

– Я смиренно прошу тебя: проведи меня к Набониду.

– Мой отец, – сказал Валтасар, изучающе глядя на нее, – очень занятой человек. Я знаю тебя, жрица Шемхет, и все же ты должна рассказать, зачем тебе надо видеть отца.

– Мертвые голодают, как и живые. Нужно, чтобы он помог мне с мертвыми.

– И только? – спросил Валтасар насмешливо, и она почему-то покраснела под его взглядом. – Но почему ты не просила брата провести тебя к отцу? Моя бабка говорила, что брат трижды сватался к тебе. Он просил тебя у старого царя и у нового царя, и оба ему отказали, потому что ты не захотела. Это правда?

Шемхет стояла навытяжку. Что-то было в Валтасаре, в его готовности задавать такие вопросы – а он привык получать на них ответы, – что-то такое, что дурно действовало на нее.

– Не совсем, – наконец сказала она.

Это была правда: она не отказывала. Ее просто не спрашивали. Ни отец, ни дядя.

– Ясно. Так почему ты не попросила его?

– Я не могла, – ответила Шемхет опять половинчатую правду, но ее ответ снова не удовлетворил Валтасара.

И чем-то эта полуправда раззадорила его – он наклонил голову так, чтобы смотреть на нее слегка искоса, и взгляд у него был насмешливый и очень злой:

– Ты рискуешь, девушка, приходя одна в дом, полный мужчин.

– Я не девушка, – сказала она. – Я жрица.

Валтасар усмехнулся:

– Не верь слишком сильно в защиту ритуального наряда. Он снимается так же просто, как и наряд горожанки. Думаешь, потом будут разбираться? В Вавилоне много знатных домов, которые не боятся гнева жрецов. А это дом царского советника. Что мыслит отец – то делает царь. Все знают это. Как думаешь, что сделал бы мужчина, сильно влюбленный в тебя, если бы ты пришла к нему домой? Мой брат, например. Что сделал бы он, зная, что ты в его власти?

– Ничего, – ответила Шемхет побелевшими губами.

Валтасар откинул голову назад и продолжил:

– Так ему веришь? Хорошо! Приходи на мой пир через два дня, в конце недели. Оденься… как-нибудь красиво. Все-таки пир. Уважь хозяина. Сыграешь мне на лире – у меня есть чудесная золотая лира с бычьей головой. Умеешь играть? Умеешь, конечно, что вам еще в гареме делать. Или в храмах. Споешь мне. Вечером на пир придет отец, я представлю тебя ему, и ты задашь ему свой вопрос.

– Пир? – неосторожно переспросила Шемхет. – Сейчас, во время голода?

– Надень наряд поярче, на моих пирах не носят черное. И белое тоже не носят, такие правила. Пиры для радости. Все украшения, что есть, чтобы звенели и стучали друг о друга при каждом шаге. Глаза подведи, если хочешь, я тебе советую. Будет красиво. Сейчас ты слишком… – Он запнулся. – Только такой, как брат… Впрочем, не слушай мою болтовню. Приходи на пир – будешь желанной гостьей и дело свое уладишь.

И, не ответив на ее вопрос, вышел из комнаты.

Глава 9

Пир Валтасара

Настало время собираться на пир.

Сначала она сходила к Убартум и отпросилась. Конечно, никто не ограничивал Шемхет в передвижениях, но что-то ей подсказывало: нужна осторожность в таком деле, как поход на пир во время голода, да еще к Валтасару. Пусть лучше верховная жрица знает, где она, с кем и почему.

Это может быть позор, думала Шемхет. Это может быть позор – но долг выше страстей, выше жалости, выше позора.

Шемхет открыла свой сундук. Пять черных туник, пять черных накидок – лен и шерсть, на лето и на зиму. Она разложила их, и комнату словно залило темной водой. На дне сундука оставалось еще два наряда, цветных. Один остался со времен жизни Шемхет во дворце: синий с пурпурной лентой по краю – наряд царевны. Пурпурный – царский цвет. Только царю, царице и наследнику можно носить его, но дети царя могли пришивать лоскутки красного цвета на одежду.

Какая-то злая, надменная часть Шемхет говорила ей: «Надень его! Пусть блестит оторочка. Вплети в волосы свои алые ленты. Пусть Валтасар видит, пусть он знает – он внук иноверца, сын того, кто пришел в город пешком в пыльных сандалиях! Пусть он видит, насмешник, что ты царевна!»

Это было соблазнительно. Шемхет приложила красную ленту к голове, и она красиво легла на черные волосы. Но потом Шемхет сердито скрутила тунику и накидку.

Недостойно. Так вот – недостойно. Она останется собой, невзирая ни на что.

И Шемхет достала последний свой наряд: зеленый, как поздняя листва. Эту тунику тоже шили еще в гареме. Иногда Шемхет надевала ее в город, когда не хотела быть узнанной как жрица.

Она облачилась в тунику, завернулась в черную накидку, серебряным обручем перехватила волосы, которые обычно заплетала и перекручивала черной лентой. Так будет достойно. Так она останется собой.

Валтасар прислал за ней крытую повозку. Шемхет села, задернув занавески, чтобы никакой любопытный и осторожный взгляд не увидел ее лица. Но они колыхались на ветру, тонкие, легкие, и Шемхет натянула на голову накидку, чтобы скрыться, и случайный порыв ветра, поднявший занавески, не выдал бы ее.

Ехали долго – Валтасар устраивал прием не в самом Вавилоне, а в своем доме за городскими стенами. У их семьи было несколько таких домов. По обычаю, их обставляли проще, чем городские, – дом вне стен не будут защищать от вражеского войска и разграбления. Зато такие дома прекрасно подходили для тайных свиданий, деликатных дел, пиров во время голода…

«Он брат Арана. Он внук Адды-гупи», – говорила себе Шемхет. Сама себя успокаивала. Сама себе верила.

Повозка остановилась. Шемхет вышла из нее прямо к ступенькам дома, покрытого белой штукатуркой. Дом был большой, высокий, в три этажа: два глиняных, а верхний – деревянный. Позволить себе столько дерева могли только очень богатые люди.

Вокруг дома были высажены фруктовые деревья. Совсем черные в ночи, они терлись друг о друга кронами, словно кошки. Площадку перед домом освещали факелы, в неровном свете которых Шемхет увидела коней, рабов, повозки: их оказалось намного больше, чем она думала увидеть.

Шемхет поднялась по ступенькам, и раб-привратник с поклоном пропустил ее вперед. Омывая руки в сосуде, который по обыкновению стоял у самого входа, Шемхет разглядывала цветные изразцы на стенах. Некоторые были защитными амулетами, да такой тонкой работы, какую Шемхет встречала редко.

Другой раб провел ее дальше, во внутренний двор, в самое сердце дома. Здесь росли финиковые пальмы – высокие, с толстыми стволами. Двор был ярко освещен: пылали факелы, пылал огонь в большой печи,