Вербы Вавилона - Мария Воробьи
Но маленькое звериное горе затмевалось большим людским.
Одна вдова, зная, что не прокормит детей, отдала всю еду старшему, самому сильному, а младших удавила. Потом и сама прыгнула с крепостной стены. Шемхет охнула, увидев тело: она и прежде видела изуродованные тела, но не такие. Шемхет запеленала несчастную тканью, как младенца, собрав все, что смогла, потратила на это больше времени, чем было разумно – но все же страшная жалость поселилась в ее сердце к этой женщине.
Потом привезли ее детей, и, омывая их нежные лица, Шемхет все думала о том, как ей повезло, что она бездетна. Как страшно это – быть матерью. Как хочется развести беду руками, утаить от любого зла, сохранить. Но самое страшное при этом – знать: что не утаишь, не разведешь, не спасешь.
Потом пошел слух, будто Нериглисар откроет амбары.
О слухе этом знали все, и до жриц он тоже дошел. Служанки говорили привратникам, привратники – посетителям, посетители – торговцам, торговцы – гостям, гости – женам, жены – подругам, подруги – любовникам, любовники – детям, дети – игрушкам. Игрушки никому не говорили, молчали, глядя в пустоту продавленными в глине глазами.
Слух отхлынул от дворца, как отлив, и вернулся позже приливом морским. Высоко поднялся, много нового принес, дошел до самого царя.
Набонид, который слух и пустил, вкрадчиво сказал Нериглисару:
– Царь, громко скажем, на всех улицах и переулках, а то как бы не вспыхнули голодные бунты. А выкатим всего пару телег. Восхвалять будут за щедрость.
Царь смотрел в пустоту совиными глазами, ничего советнику не ответил, словно бессилие его сковало.
И Набонид это понял, и Набонид сделал по-своему. Он позвал к себе своего второго сына по имени Валтасар. И сказал:
– Говори на всех площадях, во всех храмах. Открой хлебницы, но выкати две телеги.
И Валтасар, юноша со злыми глазами, ответил отцу:
– Как бы не побили друг друга. На всех не хватит.
Набонид же сказал ему медленно:
– На то ты там и будешь. Но если что случится, то ни я, ни царь тебе это в вину не поставим.
Они разошлись, и каждый думал, что понял другого. Но слова Набонида упали в плодородную землю. В плодородную, да не ту, ибо Валтасар знал лишь один язык – и это был не язык милосердия.
Именем своего отца он совершил страшное. И многие прокляли бы его, если бы поняли, но мало кто понял. А из тех, кто понял, – никто не проклял.
В день, когда сказали, что будут раздавать хлеб из амбаров, народ пришел на узкую улицу подле дворца. С трех сторон она была окружена стенами и едва вмещала всех. Народ напирал на ворота, ведущие во дворец. Пришли многие: и мужчины, и женщины, и молодые, и старики. Некоторые держали детей на руках.
Думали, ворота откроют на рассвете, но их не открыли. Пустили слух, что хлеб только достается из царских амбаров и будет только к зениту. Ждали, солнце парило людей, которые все прибывали. Становилось тесно. Тесно и жарко.
К зениту на воротах показались несколько воинов, и они сказали, что хлеб нагружают на царские повозки, и будет он только к вечеру.
А толпа все прибывала. Некоторым людям было плохо, но вывести их из толпы не было никакой возможности. Они так и умерли там, и остались стоять, подпираемые другими.
Народ все прибывал. И к вечеру, когда стало понятно, что раздачи не будет, людей было уже намного больше, чем могла в себя вместить маленькая улица. Люди заволновались, как море, как огромный, тупой, страшный зверь. И зверь начал пожирать себя сам.
Не со зла.
Не со зла.
Люди поднимали на руках детей, падали под ноги, упирались, роняли, давили, хрипели, умирали.
Красным-красна стала улица.
Отхлынуло море людское, с ужасом, с радостью выживших, со стыдом.
Валтасар же, услышав об этом, велел раздать одну повозку хлеба с другой стороны дворца и бестрепетно встречал все косые взгляды: он выполнил свое слово, а то, что чернь не поняла – то беда черни.
Набонид долго смотрел на своего сына и все не понимал, как у него мог родиться такой сын. Набонид читал сердца легко и просто, но Валтасарово сердце было скрыто от него – и то был день, когда отец в первый раз испугался своего сына.
Набонид пошел к людям. Велел собрать трупы, забросать кровь песком, а тела отвезти на кладбище.
Прислали гонцов к жрицам, и трое пошли, и Шемхет – одна из них.
Она ходила между разложенных людей и дивилась тому, что может случиться с непрочным человеческим телом. Тех, у кого целы были лица, гладила по щекам, пытаясь их разгладить: уходить в вечность надо спокойно, а раз случилось умереть вот так – кроваво, суетно, больно, – то пусть спокойным будет хотя бы посмертный лик.
Шемхет хотела спеть колыбельную, которую всегда пела покойникам, но не смогла: пришли родственники. Падали, плача, на бездыханные тела. Бились оземь, разбивали лбы. Кричали. Орали. Тормошили – вставай, мол. На кого оставил? Как смел? Вставай!
Шемхет подошла к одной вдове, чтобы утешить. Женщина плакала, обнимала обмякшего мужчину и шептала имя:
– Угбару, Угбару…
Но горе ее было безутешно. А за то время, что Шемхет гладила по голове женщину, пришли еще десять человек.
Вчера – мужья, жены, дети, родители.
Сегодня – вдовцы, вдовы, сироты, бездетные.
Шемхет чувствовала себя так, что если бы можно было ухватиться за горло и разодрать тело на две половины, чтобы было две Шемхет, чтобы каждая из них могла утешать родственников и собирать покойников – она бы сделала это, не колеблясь.
В отчаянии она отвернулась от людей.
Я не могу помочь всем вам, как мне помогать вам, если я знаю, что всем не могу помочь?
Она отвернулась, прошла вперед. За свежими могилами вставали старые могилы. Они тянулись в бесконечность, в безвременье, их было очень много. Над ними словно нависла черная тень. Мертвых – даже тех, что умерли очень давно – тоже надо было кормить. Лить им молоко и мед на могилы. Но люди были голодны и не носили ничего на могилы. И мертвые голодали вместе с живыми.
Голод мертвых был даже страшнее голода живых, плач их был совсем тихий, надрывный, потому что они сами уже ничего не могли и должны были ждать милости.
В отчаянии Шемхет отвернулась и от старых могил.
Взгляд ее упал на воинов, стоявших в оцеплении. Несколько командиров наблюдали за похоронами. Одного из них – худого, с острым взглядом – Шемхет знала: Аран. Это был Аран.
Он осунулся и похудел, и теперь в лице его проглядывало что-то мучительно горькое. Но он был жив. Он не погиб в боях с кочевниками, его не скосил голод. Он с жалостью, с состраданием смотрел на раздавленных: он не знал о кровавом приказе брата. Набонид не доверил этого ему. Кроме Арана, у Набонида было еще пять сыновей, от другого брака – от царевны, дочери Навуходоносора. И каждый из сыновей царевны понял бы, зачем Набонид пустил слух, зачем отдал Валтасару приказ, зачем потом покрывал деяние Валтасара. А Аран не понял бы – он не был способен править.
Но именно он сейчас стоял во главе стражников, которые разбирали завалы тел. Всю ночь они работали, всю ночь и весь день, и глубокие тени залегли под глазами Арана. Но он не переставал жалеть погибших.
Шемхет увидела его и почувствовала, как что-то тянется по ее щекам, нежданное, напряженное, и мышцы болят от натуги. Тогда она стерла с лица улыбку, но улыбка была, Шемхет знала об этом, Шемхет навечно запомнила это.
Одна улыбка за весь голод – но была.
Мертвые, которые голодали, снились ей ночами, вползали в ее сны. Плакали, звали. Сильнее снов ее терзали жалость и совесть, но запасы храма были почти пусты. Убартум говорила потерпеть, подождать, но яд совести и яд жалости жгли Шемхет изнутри, и она твердо решила идти к кому-то, кто мог сейчас накормить мертвых.
Шемхет знала, что Набонид, городской голова, не примет никого снаружи – даже жрицу Эрешкигаль. Но она знала также, что попасть к нему все-таки можно. Можно попасть куда угодно, если
