Вербы Вавилона - Мария Воробьи

И Нергал, страшный бог Нергал, чудовищный бог Нергал оказался связан своей клятвой, священным ножом своей жены Эрешкигаль, тем, что мертвая породила живое, – и смерть растаяла над телом.

Красная слизь, покрывавшая Шемхет и младенца, растаяла. Те, кто метался в горячечном бреду чумы, вдруг затихли, и лихорадка их спала, и быстро они пошли на поправку. В храмах начали служить молебны за избавление от проклятия и страшной болезни. Царь, которому донесли о смерти жены, лишь пожал плечами.

Но это все случилось потом.

А сейчас жрица смерти держала на руках самого маленького ребенка, которого когда-либо видела, прижимала его к себе нежно и крепко, и не было под ними пола – лишь только цветы да луговая трава, и не было над ними потолка – только звездное небо.

Глава 8

Голод

Сына царя нарекли Намтаром.

Его поселили в гареме и нашли ему кормилицу – полную, добрую, достойную мать семи детей. За законным царским сыном ухаживали девять рабынь и три служанки. Астрологи и звездочеты рассчитали его жизнь, и во всех гороскопах оказывалось, что родился он под счастливой звездой, и много славного он совершит, и жизнь его будет необычно долгой. Некоторые говорили также, что он, судя по всему, будет великим воином, так как видели, что много жизней он оборвет, когда вырастет. Его ждала опасность умереть до шести лет, но если за ним хорошо смотреть, то этого можно избежать.

Царь выслушивал эти предсказания равнодушно, потому что от трех жен и бессчетного числа наложниц у него родилось девятнадцать детей, а в живых сейчас оставалось только шестеро. И каждому из этих детей было обещано чудесное будущее, и каждого ждала опасность умереть в детстве. И детская смерть чаще побеждала обещания великой жизни.

Впрочем, у Нериглисара было два подросших сына, старший из которых, Лабаши, миновал пятнадцатилетний возраст и, несмотря на некоторую слабость, которую царь чуял в нем, обещал стать полноценным наследником престола. Он не стал бы великим воином, пожалуй, но мог стать неплохим царем – так думал Нериглисар. Но он ошибался: из тихого Лабаши вышел бы хороший писарь или астролог, но никак не политик, способный удержать такую махину, как Вавилон.

Пока же Нериглисар подыскивал ему невесту. Смерть жены так некстати поймала его в середине этого занятия, и знатная вавилонянка, обещанная Лабаши – такая же пятнадцатилетняя, как он, – вышла замуж не за наследника, а за самого царя.

Семейство ее – могущественный и богатый клан Эгиби – только радовалось этому. А сама девушка видела уже Лабаши, говорила с ним, была так же тиха, как он. Они могли быть счастливы – и оба знали это. Она ждала, что он поговорит с отцом, попросит его взять другую девушку из клана – быть может, ее старшую сестру, но Лабаши этого не сделал. Он только смотрел на нее печальными глазами, когда она и царь обменивались свадебными дарами и клятвами.

Нериглисар не пренебрегал обязанностями мужа: жизнь научила его, что из маленьких сыновей нечасто вырастают большие, и поэтому их нужно как можно больше. Он был крепок, царь-воин, он верил, что проживет еще много-много лет, но этому не суждено было сбыться, и из всех его детей только Лабаши суждено будет его пережить.

Но пока у Нериглисара было шестеро детей, и Намтар был самым младшим.

Он рос чудесным мальчиком, с нежными карими глазами, мягкой смуглой кожей. Хотя жрецы, сановники и воины говорили царю, что сын пошел в него – статью и крепостью, – Шемхет видела в его чертах Неруд. Это у Неруд были такие нежные и темные глаза, это у нее был такой аккуратный нос, даже ногти на ногах у нее были такие же.

Намтар был мал, он не мог запомнить Шемхет и плакал, когда она приходила. Она не могла приходить чаще, чем раз в неделю, а этого хватало малышу, чтобы забыть ее. Но она все равно ходила, и когда Намтар немного подрос, он начал узнавать ее.

Первое горе, связанное со смертью Неруд, – Шемхет сама ее обмывала, сама пела над ней песни, сама ее зашивала, сама хоронила, никого не подпустила! – ушло. И она смотрела на Намтара с большой любовью и светлой грустью, но знала, что со временем любовь приумножится, а грусть приуменьшится.

Мальчик рос, Неруд спала в своем гробу, Шемхет обмывала мертвецов – жизнь шла дальше, как безостановочно идет всегда, не замирая даже в моменты самого страшного горя, не проявляя никакого уважения к маленьким людям, раздавленным ее колесом. Вавилон рос. На южных границах было нехорошо. Дети рождались. Старики умирали. Сногадатели толковали сны. Крестьяне пахали и засеивали землю. Земля поглощала умерших и рождала хмель и ячмень. Собаки стерегли дворы. Птицы склевывали посевы и пели по утрам. Писцы вымазывались в глине. Строители тоже вымазывались в глине. Весь Вавилон – истукан на глиняных ногах – был. Стоял до поры до времени.

Но непрочным основанием была глина, пусть даже закаленная в огне, и не тысячелетия, не столетия оставались Вавилону, а годы.

С востока, из великой пустыни, с черных гор, пришел человек, одетый в лохмотья, и руки его были тонки, и ноги его были тонки. Он ходил по городу, заглядывал во дворы, заглядывался на людей, касался сочных фруктов на базаре. Раз ветер взметнул его плащ, и оказалось, что вместо рта у него широкий птичий клюв, а глаза большие и круглые, как у рыбы. А плащ его и не плащ вовсе, а шерстяные крылья.

Если бы здесь была Айарту, она, владеющая даром, своим ясным взором увидела бы его, нашла в закромах памяти его имя и, может, изгнала бы. Но Айарту умащивала маслами тело одного из сановников и не выходила на улицу два дня.

Еще три ашипту, равные Айарту по силе взгляда, могли бы различить демона. Но один из них в этот день женился, другой умирал, а третий пил в кабаке молодое вино – так, что не только демоны мерещились ему, и он не верил своим глазам.

А демон – Пазузу, демон голода, – долго ходил по Вавилону и становился все сильнее, и все сложнее будет изгнать его. И стал он так тучен, так силен, что и двадцать ашипту не прогнали бы его, и теперь роду людскому оставалось только терпеть пир Пазузу.

Пораженные ржой[7], гибли посевы, не взойдя. Воды Евфрата вспенились, окрасились красным и сделались солеными, и рыба всплывала кверху брюхом. Вскоре река обмелела, обнажила камень, скрытый раньше в глубине. Он был не глиняный, а мраморный, и на нем была надпись на старом наречии, и воды Евфрата почти стерли ее. Писцы смогли прочитать слова, а прочтя, долго не решались рассказать, но потом рассказали.

Камень гласил: «Если видишь меня – плачь».

Тогда Убартум пошла в храм Мардука. Пошла на рассвете, никому ничего не сказав. Долго стояла на вершине зиккурата, долго смотрела слезящимися глазами на восток, но вернулась молчаливая и мрачная.

Одернула жриц, которые что-то шутили между собой, и сказала:

– Заготавливайте воду и травы.

Жрицы, послушные ее воле, разбрелись по склонам и берегам Евфрата, но там не было уже ничего – одни сгнившие, черные корни, одни сухие колючки.

Молодые жрицы принесли эти корни Убартум, думая, что она, быть может, сожжет их или выбросит, но Убартум обернула их бережно тряпочкой и спрятала куда-то за алтарь.

Собрала женщин и сказала:

– Скоро будет у нас много работы.

Молоденькие жрицы переглянулись и не поняли зловещих знаков, забыли о словах Убартум почти сразу.

Но Шемхет зашла к ней в комнату после собрания и прямо спросила:

– Что грозит нам? Чума? Война?

– Нет, – сказала Убартум, укладывая хлеб в тряпицу, чтобы он зачерствел, и доставая из сундука мешок с деньгами. – Голод.

– Ты уверена?

– Нет. Быть может, я уже стара. Меня взяли в верховные жрицы за царскую кровь, как и тебя. Но, в отличие от тебя или Айарту, я всегда плохо понимала волю пресветлой госпожи. Считается, будто дева царского рода – это хорошая жертва для богини, и это заменяет дар. Когда-то я была уверена, что да. Потом уверена, что нет. Сейчас не знаю.

– Может, случится так, что знаки, которые ты прочитала, не означают голод?

– Может, но если я и ошиблась в знаках божественных, то я не ошибусь в знаках земных. Три