Вербы Вавилона - Мария Воробьи
Жизнь Шемхет давно перестала быть черновиком, где много разного было возможно, а стала летописью: все определилось в девять лет, когда дед велел готовить Шемхет ко жречеству. Но поняла она это только сейчас, глядя в зеркало.
Тут мысли ее сделали круг и пришли к сестрам, к короткой жизни безымянного брата, и она, вспомнив про обещание, данное Неруд, отправилась во дворец. Она взяла с собой яд и черный отрез ткани, чтобы спрятать флакон.
Как прежде Шемхет медлила, так теперь торопилась, почти бежала – ей казалось, будто нынешний бег исправит ее преступное промедление.
Но все оказалось зря.
Возле входа в гарем дорогу ей преградил стражник.
– По воле царицы Неруд, тебе, жрица Шемхет, запрещено приходить в гарем. Понимая, что обязанности жрицы Эрешкигаль могут призвать тебя во дворец, царица не закрывает перед тобой ворот царского дома, но велит отныне и впредь не появляться здесь больше без весомой причины, – сказал он равнодушно.
– Но я ее сестра, – растерялась Шемхет. – Это какая-то ошибка. Она, наверное, имела в виду другую жрицу?
– Нет, она говорила о Шемхет, дочери царя Амель-Мардука.
– Да, это я, – медленно проговорила Шемхет, пытаясь осмыслить слова стражника.
Она отступила, повернулась было, чтобы уйти. Потом замерла на ступенях.
«Вот и хорошо, – сказал ей голос изнутри, – она не выпьет отраву. Ты не приведешь ее к смерти. И саму себя – ведь кого казнят, если она умрет? А если она потеряет плод, и все поймут, что это нарочно? Ведь не посмотрят, что ты жрица. Иди своей дорогой. Твоя совесть чиста. Ты не потеряешь сестру. Ребенок выведет ее из отчаяния. Она родит его и полюбит – она ведь так хочет кого-то любить! Ты не опоздала, ты пришла вовремя. Чтобы спасти и себя, и ее, и того, нерожденного».
Но Шемхет обернулась.
«Стой! – отчаянно шипел голос. – Не смей!»
Она протянула стражнику отрез ткани, в котором спрятала золотой яд.
– Царица просила меня принести ей ткань для платья. Позови служанку, чтобы я могла передать ткань.
– Я не могу покидать свой пост.
– Да, конечно, – беспомощно согласилась Шемхет и оглянулась в поисках решения.
На ее счастье, мимо проходила одна из рабынь гарема. Шемхет ее знала: это для нее Инну просила мазь от ожогов. Они зажили хорошо, почти не изуродовав лица. Быть может, эта рабыня не станет любопытствовать…
Шемхет отдала служанке ткань, попросив сейчас же отнести Неруд, отдать прямо в руки и спросить, то ли это, чего хотела царица. А она, Шемхет, подождет.
Служанка поклонилась и пошла мимо стражника в гарем.
Вернулась она быстро.
– Госпожа говорит, ей больше не нужна такая ткань. У нее есть теперь ткань лучше.
– Она сказала что-нибудь про меня? – тихо спросила Шемхет.
– Нет, ни слова. Только про ткань.
Шемхет кивнула. Отойдя на приличное расстояние, она огляделась, чтобы никого не было, и наконец торопливо развернула ткань. В ней лежал нетронутый флакон.
Шемхет аккуратно завернула его.
Должно быть, Неруд передумала. Это же хорошо, она не умрет от яда. Никого из них случайно не поймают, не поволокут на суд… и Шемхет выполнила обещание, сдержала слово. Совесть Шемхет теперь чиста.
Но смутное ощущение надвигающейся беды не покидало. Сестра не пустила ее к себе. Почему?
Неруд ждала смерти, как свидания.
И как была она прежде печальна, так теперь сделалась весела, какой раньше была только до замужества… Нет, такой веселой, щедрой, красивой она никогда не была.
Все это заметили, служанки, евнухи, другие жительницы гарема. Даже Нериглисар заметил это и стал заходить к ней чуть чаще. Прежде она боялась его больших ладоней, колкой бороды, запаха пота, от которого ее мутило, но теперь перестала бояться. Когда он брал ее – сзади, потому что живот стал уже очень большим, – она думала про смерть и все улыбалась.
Она не знала, какой будет ее смерть, – знала только, что внезапной.
Однажды ей принесли от сестры отрез ткани. Неруд развернула его и увидела зелье. Но это было ей больше не нужно, и она отослала его обратно.
Смерть чего-то выжидала, но теперь ожидание было не в тягость Неруд. Она знала, что смерть положена ей по праву, и положена скоро, и больше не беспокоилась.
Одно только смущало ее: ребенок. Прежде, когда он проявлялся только тошнотой, набуханием грудей, да даже животом, она не думала о нем как о живом. Но когда он вырос, и она почувствовала, как он стучится, упирается руками и ногами, поняла, что он живой. Она злилась на него, когда он растягивал ей живот, представляя звереныша в утробе. Звереныша, маленького демона – не малыша, не розового ребенка с круглыми глазами и трогательными ногтями на крошечных пальцах… Если бы она представила ребенка, ей, пожалуй, не хватило бы духу умереть. Поэтому она всегда убивала эту мысль, как только она зарождалась в ней.
Время шло, ребенок рос, и день родов неизбежно приближался. Но Неруд была уверена, что умрет раньше этого срока.
В один день она сидела в царских покоях и вышивала вместе со служанками и рабынями. И смерть мелькнула перед ней, поманила ее.
Огромная серая крыса пробежала возле кресла Неруд, и та слабо охнула, а другие женщины удивленно посмотрели на нее. Крыса сидела посередине комнаты, умывалась лапкой, совсем как кошка. Но никто не смотрел на нее, все смотрели на царицу – почему она охнула? Неруд тяжело встала и медленно подошла к крысе. Никто не видел ее, а видели только Неруд.
Тогда она сказала:
– Я больше не хочу шить, ступайте все.
Они вышли с поклонами, и только одна рабыня задержалась в дверях – та, что следила за царскими нарядами и помогала Неруд одеваться. Но Неруд махнула ей, чтобы та тоже шла.
Дождавшись, когда все уйдут, она медленно присела рядом с крысой. Та смотрела на нее красными злыми глазками, безумными маленькими глазками. Неруд протянула руку, и крыса на нее запрыгнула. Неруд с большим трудом – живот усложнял движения – встала. Не отрываясь, она смотрела на серую шерстку, на маленькие коготки.
– Так вот ты какая, – сказала мечтательно Неруд, – моя смерть. Я думала, ты придешь ко мне пожаром или родовой горячкой, но не думала, что у тебя будут алые крысьи глаза…
Она подошла к окну и села в кресло, не отрывая взгляд от крысы.
– Нет, – нахмурившись, сказала Неруд, – ты не моя смерть. Как тебе убить меня? Ты пришла ко мне проводником смерти, но не самой смертью.
Крыса впилась ей в ладонь маленькими острыми зубками.
Неруд вскрикнула, затрясла рукой.
Крыса упала на пол, побежала проворно под кровать. Там только она почувствовала, насколько ей плохо. Болезнь, сидевшая в ней, вдруг настигла, охватила жаром, дрожью и болью все маленькое крысиное тело. И там, под кроватью, крыса и умерла.
А на кровати через несколько дней умерла Неруд.
Крысья смерть глядела на смерть человечью через дырочки в плетении кровати. Говорила: ты большая, я маленькая, но мы равны, ибо смерть есть смерть.
Милостив Нергал всемогущий, бог чумы и войны, бог причиненной смерти. Внезапно, как удар кинжала, разит он.
Жесток Нергал всемогущий, бог чумы и войны, бог причиненной смерти. На легкую смерть не щедр он.
Непраздная царица легла на ложе – умирать.
Но смерть встала в дверях ее комнаты и не хотела входить, а Неруд, царица Вавилонская – прежде белая лилия, ныне плод граната – встать и подойти сама не могла. Она скребла ногтями ложе и все хотела с него спрыгнуть, но не могла и головы поднять. Металась, как проклятая, и внутри нее метался маленький сын.
Она горела, сгорала заживо, заключенная в собственное тело.
Смерть смотрела на нее алыми крысьими глазами. Сквозь нее ходили асу, ашипту, жрецы, служанки, рабыни. Все трогали Неруд, все стояли с нею рядом, нисколько не боясь.
А Неруд казалось, что она покрыта красной слизью. Люди подходили, касались ее, и эта красная слизь переползала на них.
