Вербы Вавилона - Мария Воробьи
Огромные черные нарывы вскочили у нее на шее и в паху.
И тогда люди поняли. И тогда люди испугались. Но было поздно, слишком поздно для них – красная слизь с ладоней перебиралась выше, росла стремительно, покрывала всего человека, не оставляя ни глаз, ни носа.
Человек ходил еще, но не знал, что обречен.
Неруд сухими губами – пить, пить, пить! – спрашивала у смерти, стоящей в дверях:
– За что? Я-то этого хотела, а их – за что? Они же никого не звали. Они же не хотели умирать. А теперь мне быть виновницей их смертей… Я не о том просила…
Никто не понимал ее хрипов и стонов, но смерть поняла и усмехнулась.
И Неруд, сгорающую в огне, вдруг прошиб ледяной пот. Она поняла, что смерть не избирательна, что смерть только рада была зову, что смерть намерена собрать большую жатву, прекрасную жатву среди людей, среди царского рода и что теперь, когда Неруд сама ее позвала, ее не остановит ни один колдун, ни один лекарь, ни один жрец.
Что же она, Неруд, наделала!
Она закрыла глаза, надеясь умереть во сне. Но не умерла. Смерть с крысиными глазами хотела, чтобы больше людей ее трогали, и чтобы больше людей покрывалось багровой, как царский цвет, слизью. А для этого Неруд требовалось не умирать еще какое-то время.
И Неруд продолжала жить, и Неруд продолжала метаться в огне, и жил внутри нее ребенок.
Как прозрачные, сделались для нее люди: сквозь багровую слизь она видела их кости, она видела их бьющиеся сердца, их ненасытные желудки, их длинные, извилистые кишки. Себя она тоже видела насквозь: тонкие вены, что гнали кровь, длинные кости, набухшие груди, уже полные белого молока. А еще Неруд видела сквозь свой живот ребенка.
Это был мальчик, маленький розовый мальчик с круглыми глазами и трогательными ногтями на крошечных пальцах. Пальцами он касался живота и метался, как Неруд, метался в огне, и в огне сгорала его розовая кожа, и круглые глаза его с мукой смотрели на Неруд, на мать, которая призвала его смерть. Он был совсем, совсем живой – не чудовище, не урод, как она представляла себе все эти месяцы.
– Хватит! – умоляла Неруд, не в силах смотреть на него.
Она закрывала глаза, но веки тоже сделались прозрачными, и она не могла спать, она не могла не видеть ребенка. Она подносила к рукам ладони, но видела сквозь руки.
Он был так похож на ее братика – на того маленького братика, которого велел убить ее муж. Того братика, который прожил всего лишь пятнадцать часов, который застал ночь, утро, день – но так и не увидел вечера!
Силы покинули Неруд, и ненависть покинула ее. Пусть он сын Нериглисара, но он ее сын тоже, он почти уже живет!
Теперь она жалела, что призывала смерть не только себе, но и своему сыну.
Теперь она все отдала бы, чтобы он жил.
Теперь она его полюбила.
Она металась в горячке и боли, но никак не переходила в смерть, и сознание у нее было ясное.
Люди угадали, люди поняли, что царица больна, что царица заразна. Заходили к ней по одному, увешавшись амулетами, обложившись травами, твердя про себя заклинания.
Смерть смеялась их попыткам защититься.
Неруд плакала, и ее излившиеся слезы вскипали на горячих щеках. Она просила яда или кинжала и говорила с людьми, но они слышали лишь хрипы и стоны. С каждым днем их становилось все меньше, Неруд давно пора было умереть – уже умерли первые зараженные через нее. Но она все жила.
И утром пятого дня к ней пришла сестра.
Шемхет прошла через дверной проем, оглянулась и долго смотрела на него. Она не видела смерть, но почуяла ее. Потом она подошла и села рядом с Неруд, протянула руку, хотела положить ее на ледяной лоб.
– Нет! – захрипела Неруд, уворачиваясь от сестриной ладони. – Только не ты! Уходи! Уходи отсюда!
Она знала, что ее не поймут, потому что ее не понимали до этого. Но позволить умереть любимой сестре?
– Тише, тише, бедная, – сказала Шемхет, а на глазах у нее выступили слезы. – Я знаю, что у тебя черная смерть. Все знают. Я виновата перед тобой, но пришла не для того, чтобы это искупить, а просто потому, что ты моя сестра, и я люблю тебя. Я не боюсь черной смерти. Если мне суждено умереть – я умру. Но я буду с тобой все то время, что я нужна тебе.
– Нет, нет, нет, – металась Неруд, но Шемхет все же положила ей руку на лоб.
Рука была ледяная – или так только казалось Неруд? – и приносила облегчение. Безумно скачущие мысли Неруд немного успокоились, и она провалилась в сон без сновидений.
Когда она очнулась, то увидела, что сестра так и сидит рядом с ней, только рука, которая лежит на ее лбу, не правая, как раньше, а левая. И Шемхет была вся покрыта красной слизью, так прочно и плотно, как прежде никто не был.
И тут Неруд испугалась, что сестра умрет прежде нее, и ей придется смотреть на сестрину смерть, в которой она одна будет повинна. Она снова попыталась прогнать сестру, но та не уходила.
Тогда Неруд, измученная борьбой, горем и лихорадкой, снова уснула.
Проснулась она от судороги боли, которая прошла по ее телу. Ребенок бился в ее животе, а саму Неруд колотило, и она чувствовала, что конец ее приближается. В голове, как ни странно, было ясно.
Смерть, черная смерть с алыми крысиными глазами, подошла к изножью кровати.
– Я хотела бы, чтобы жил мой сын, – внезапно четко сказала Неруд и тяжело откинулась назад, запрокинула голову и больше никогда в своей жизни не открывала свои ясные глаза.
Смерть, вытянувшись длинно-длинно, словно крыса, выросла над кроватью, склонила свою вытянутую голову к лицу Неруд, на котором запали щеки, и осторожно обнюхала ее, но съесть еще не спешила.
Шемхет схватила Неруд за руку – рука холодела.
В ужасе смотрела она на сестру – та была неподвижна, вся неподвижна, вот только живот… Там билось живое, маленькое и хотело жить.
Ребенок, это ребенок Неруд. Это ее сын. Он жив, но сейчас тоже умрет вслед за матерью.
Вот сейчас он умрет.
Вот сейчас.
Но он не умирал. И тогда Шемхет, измученная, усталая Шемхет, которая чуяла уже, как где-то глубоко внутри поднимаются смертельные алые волны болезни, встала. Она больше не думала. Она ничего не чувствовала. Она знала только, что ей нужно сделать и – хвала пресветлой Эрешкигаль – как ей нужно это сделать. Она восемь лет разрезала мертвую человеческую плоть.
Шемхет достала священный кинжал Эрешкигаль. Этот нож предназначался для ритуальных убийств, для вскрытия трупов.
«Да как же я ее этим ножом, мою Неруд?»
Но она мертва. Она мертва.
Шемхет опустила нож на ее живот и сказала:
– Потерпи немного.
Она говорила так всем мертвецам, плоть которых терзал ее нож.
– Потерпи немного, я должна спасти твоего ребенка.
Кровь лилась ручьями, реками, океанами, Шемхет была покрыта кровью сплошь, руки ее скользили в крови, она и не знала, что в только что умершем человеке так много крови… что в Неруд так много крови…
Кто придумал так много крови?
Словно спелый плод граната, раскрылась перед Шемхет утроба сестры. Но ребенок, ее ребенок, был жив. Шемхет вытащила его, мокрого, скользкого, живого. Перерезала пуповину, выронила нож, прижала мальчика к себе крепко, надеясь, что ее тепло спасет его – от болезни, убившей его мать, от холода, от ненасытного зла этого мира.
И он закричал.
И с этим криком смерть, что стояла над изувеченным, распоротым телом Неруд, дрогнула. Будь здесь Айарту, она признала бы в смерти лик Нергала, бога крыс, неправедной войны, чумы – но ее здесь не было. Здесь была только Шемхет, обезумевшая от горя, прижимавшая к своей груди крошечного розового племянника.
Ножом, священным ножом смерти, был рожден этот ребенок.
От матери, от умершей уже матери был рожден этот ребенок.
Никогда от века смерть не порождала жизнь. Но сегодня все
