Вербы Вавилона - Мария Воробьи
– Обезьян? Собак? Лошадей?
– Нет, – сказала Убартум и достала из мешочка деньги. – Раздай сестрам, пусть купят муки, вяленого мяса, сушеных фиников – всего, что может долго храниться. Это все деньги храма. Идите сами, не посылайте служанок – вам продадут вернее, не завысят цены и побоятся обмануть. Но вам уже не удастся купить много. В Вавилоне есть старики, которые читают земные знаки еще лучше, чем я.
Шемхет взяла золотые монеты в ладони, и они чуть не просыпались – так много их было. Она раздала деньги жрицам, и вместо обычных служб они весь день рыскали по городу, торгуясь, ругаясь, назначая доставки. Покупая, покупая, покупая…
К концу вечера, когда все, обессилевшие от усталости, вернулись домой, в мертвецкой их ждало шесть тел. Одно обмывала Убартум, а другие лежали тронутые лишь легким тлением. Шемхет чувствовала натруженность в ногах, усталость в спине. Но, закусив губу, встала рядом со старой жрицей. И все последовали ее примеру.
К утру мертвецы были убраны, как полагается.
Жрицы пошли спать. А пока они спали, вместе с дневной жарой в город вошел голод.
Он не был страшным.
Он не был великим.
Он остался в хрониках – но не в памяти людской. Лишь в глиняных хрониках, но не в сдавленном шепоте, не в черном ужасе, что живет в глубине людской памяти долгие, долгие столетия после того, как все закончилось. Не боялись семь поколений спать ночами, вспоминая о нем. Ни одно поле не назвали «голодным» после него, ни одну реку – «мертвой».
Это был первый голод, который пережила Шемхет.
Потом она вспоминала его, как сон. Иногда это было тяжелое воспоминание. Иногда, сильно позже, уже к концу жизни, голод вспоминался с удивлением: почему он казался страшным? Она видела вещи страшнее, намного страшнее.
Потом, много лет спустя, она поняла, о чем говорила Убартум. Что именно ели во время великого голода.
Но не сейчас.
Голод забирал сначала самых бедных. Самых слабых. Стариков. Но то казалось привычным. Может, мертвецов только чуточку было больше, чем весной, – старики чаще умирали по весне.
Потом пошли дети. Шемхет омывала их быстро и ловко – их тела, маленькие, иссохшиеся, тонкие, отнимали совсем мало времени.
Потом голод начал забирать тех, кто побогаче: крестьян, ремесленников, лавочников.
Шемхет и ее сестры-жрицы работали ловко и споро, но уже начинали захлебываться в мертвых. Мертвые лежали на лавочках, их складывали у ворот. Иногда подкидывали, как младенцев, потому что не было денег – в надежде, что жрицы все равно позаботятся о них, не оставят.
Жрицы мало спали, вставали к мертвым и весь день крутились. Сил не оставалось.
Тогда они упростили ритуалы и омывали теперь только лица, руки, ноги. Остальное просто обрызгивали.
Вскоре и воды уже не хватало на всех мертвых – храмовой колодец обмелел. Служанки ходили к городским, но даже оттуда удавалось принести немного.
Тогда стали посылать привратников к Евфрату. На это уходило много времени, и без помощи мужчин мертвых приходилось перекладывать женщинам – рабыням и самим жрицам.
Шемхет раз взглянула на свои руки: они огрубели, покраснели, растрескались от постоянной работы. Она мимолетно удивилась им и тотчас о них забыла – слишком много было дел, слишком мало сил.
Молитвы и заклинания читала теперь только Убартум. Она была слишком слаба, чтобы выдерживать тяжелый рабочий ритм, и, когда уставала, уходила в алтарную комнату, раскладывала там ритуальные предметы, пела священные песни и молила, все молила пресветлую госпожу, чтобы та остановила поток мертвых.
Шемхет спросила ее как-то, пока они работали:
– Поможет ли воззвание к богине? Мы уже перевалили середину?
Они омывали тела: Убартум – шестилетнего ребенка, Шемхет – тучного, тяжелого старика. Они едва не надорвали спины, стаскивая его вниз.
– Нет, – сказала Убартум, – наберись терпения. Голод только набирает свою силу.
Шемхет поникла головой, и Убартум, поколебавшись, добавила:
– Но любая тьма проходит. И в разрушенном мире можно жить и отстроить его заново, если придется. Но здесь не придется. Голод будет еще долго, но не он нас погубит.
И она была права: голод долго еще гулял по Вавилону. Голод заглядывал в колыбели. Голод садился рядом с молодками, обнимал их нежно, как любовник. Узкое лицо голода видели старики вместо своего отражения в реке. Голод стоял тенью даже за спинами воинов. Высокие стены, богатые подвалы останавливали его, но лишь до поры до времени.
Три службы богатых отслужили Мардуку: сожгли на алтаре сноп ячменных колосьев, барана и корзину фиников. Всякий, до кого долетал запах, невольно сглатывал голодные слюни.
Пять заколдованных копий разбросали воины в разные стороны, надеясь попасть в Пазузу, породившего голод, но тщетно: демон, наигравшись, уже ушел. А голод остался.
Ашипту чертили руны, пели заклинания, расставляли кристаллы на полях, чтобы земля рождала больше, больше того, чем можно съесть. Шемхет, провожая мертвых на кладбище, смотрела на них сквозь черное полупрозрачное покрывало и думала, что так земля не начнет рождать. Чтобы она начала рождать, ее хорошенько нужно накормить человеческой плотью, напоить человеческой кровью.
Мертвых привозили все больше. Жрицы омывали лица только тех, за кого вносили плату, остальных сбрызгивали водой.
Их все меньше приносили к порогу храма. Все чаще люди просто умирали на улицах. Набонид, ставший недавно городским головой, учредил стражу мертвых. Она собирала тела и свозила к городским воротам. Одна из жриц Эрешкигаль кропила тела водой, читала над ними краткую молитву, и после их увозили за город, на кладбище, складывали в общие ямы, засыпали землей, ставили широкую глиняную трубку над ними – одну на всех.
Голод стоял рядом с Шемхет, когда она омывала мертвых, любовался на труд своих рук. Она чувствовала его дыхание – оно шевелило волосы на ее затылке, но когда она оборачивалась, разглядеть ничего не могла. Она радовалась работе с телами: их было так много, что запах, источаемый ими, не могли перебить никакие благовония, и он отбивал у Шемхет весь аппетит.
Даже после работы, когда она отмывала руки, переодевалась, терла мыльной водой лицо, брызгалась духами, чтобы отбить запах – духи были дешевле хлеба теперь, – зловоние все равно стояло в ее ноздрях. И когда она ела, то делала это спокойно и медленно. Другие жрицы ели быстро, оглядываясь, словно боясь, что кто-то отнимет еду. Но никто не отнимал.
Убартум сидела за столом, смотрела. Она садилась одновременно со всеми, а ела последней, и пока все не поели, ее миска стояла нетронутой. Верховная жрица показывала пример самообладания, и Шемхет это очень ценила. Она знала: после смерти Убартум возглавить храм придется ей – скорее всего, именно ей, – и задавалась вопросом: смогла бы она так? Подумав, Шемхет поняла, что смогла бы. Но не догадалась бы.
Не все были таковы. Одну из храмовых служанок они прогнали, обнаружив, что она тайком откладывает часть еды в подол при готовке. Воровку следовало бы предать суду за такое, но судам было не до этого. Ее просто вывели из храма и велели уходить. Ее крики были долго слышны за стенами. Выгнать ее сейчас было то же самое, что обречь на смерть: кто бы нанял служанку в голод? Даже в своей семье она была лишней, старшей из тринадцати детей, среди которых одиннадцать были дочерями. Но лицо Убартум оставалось бесстрастным, и Шемхет, подхваченная рутиной погребальных обрядов, тоже скоро забыла об этой служанке. Но теперь при готовке еды одна из жриц следила за оставшимися служанками.
Жрицам Эрешкигаль было не так плохо по сравнению с другими: их защищали – вера людская, священный статус, стражники, присланные царем; им приносили дары – изредка даже еду. Они ели мало – меньше, чем нужно, но ели.
Совсем не так дела обстояли у простых людей. Голод выкашивал их семьями. Они умирали, сидя за столом, идя за плугом, вышивая рубахи, мастеря башмаки, нянча детей.
Кошки, собаки, обезьяны почти пропали
