Вербы Вавилона - Мария Воробьи
Она тряхнула сурово головой и вошла в Дом Праха, опять не решившись идти во дворец.
Когда Шемхет натирала маслами кожу почившего вельможи, в мертвецкую заглянула Айарту.
– Какой-то мужчина спрашивает о тебе на улице.
– Обо мне? – удивилась Шемхет.
Обычно просители приходили к любой жрице.
– Он не назвал своего имени, но под плащом у него кольчуга, которую носит дворцовая стража. И он один.
Кровь с шумом бросилась к голове Шемхет. Она вдруг оглохла и разомкнула губы, чтобы сказать «ясно». И, кажется, даже сказала, но сама не услышала своего голоса. Айарту тоже что-то сказала и исчезла за дверью.
Шемхет прошла несколько шагов, села на скамью и изо всех сил вцепилась в нее пальцами.
– Что ты медлишь? – строго сказала она самой себе. – Ты всегда знала, что ему сказать. Ты давно решила. Решила тогда, когда он вышел из зала с твоим братом на руках – а вернулся без брата. У тебя нет выбора. Не заставляй его ждать. Ты должна ему хотя бы это. Встань и иди. Иди к нему и скажи, что ты решила! Иди и скажи!
Но она продолжала сидеть.
Наконец ее злость на себя стала сильнее остальных чувств – страха, предчувствия неизбежно надвигающегося горя, ужаса предстоящей потери. Шемхет резко встала и быстро поднялась по узкой лестнице, вышла к воротам храма.
Аран стоял там и, увидев ее, подобрался, как перед дракой. Только глаза у него были тревожные, печальные, и глубокие тени залегли под ними.
Шемхет, не глядя, потянула привратника за рукав, и он последовал за ней. То, что она хотела сказать Арану, для нее невозможно было сказать наедине, и этот простой и немолодой человек рядом придаст ей мужества держаться.
Аран подался было вперед, но она остановила его резким и властным жестом, каких прежде за собой не замечала.
– Шемхет не знает Арана, сына Набонида, начальника дворцовой стражи. Имя его стерлось из памяти жрицы Шемхет. Нет, оно никогда не существовало – она не знала его. Она никогда не говорила с ним. Она не чувствовала к нему ни дружбы, ни презрения, ни ненависти – как можно ненавидеть того, кто никогда не существовал? Не приходи сюда больше, воин, ибо Шемхет, дочь Амель-Мардука, не знает и никогда не знала тебя. И если ты назовешь свое имя, Шемхет, жрица Эрешкигаль, его не услышит. И если ты встанешь перед нею, Шемхет не запомнит твоего лица и о деяниях твоих не прочтет, ибо для Шемхет ты – прореха мирозданья.
Она видела, как побагровело лицо Арана. Он убил бы ее, если бы мог – или так только казалось Шемхет, – но присутствие привратника сдерживало его. Шемхет развернулась, чувствуя, как плавится и обугливается ее спина под его свирепым и пламенеющим взглядом. Она пошла как обычно, не зная, что он решит, готовая ко всему.
Но ответом ей была тишина.
Как только она вошла обратно в Дом Праха, и ворота захлопнулись за ней, она медленно опустилась на колени, прямо в песок и пыль. Ноги ее тряслись, и она не могла стоять.
Она долго смотрела в эту пыль и долго дышала ею.
Потом медленно поднялась, добралась до своей комнаты и легла сразу спать, хотя было еще рано. И много раз она просыпалась и бежала в отхожее место, где ее рвало кровью и желчью, как если бы она носила под сердцем его сына.
Утром она проснулась в холодном поту.
«Я люблю его, – с отчаянием поняла она, – я всегда его любила. Но прежде я лишь играла, дразнила его и льстила себе, не поддаваясь этой любви, а теперь мне придется вырвать его из сердца так, как непреклонно я ему сказала. Он стоял и слушал все эти ужасные вещи, а теперь мне придется их слушать от себя, постоянно, на ночь, после молитв, во время работы, чтобы не разлюбить – над этим я не властна, – но хотя бы скрыть эту любовь, как кровавые простыни в пожаре, как нежеланного младенца под водой».
И Шемхет уснула снова, и ей снился сон, в котором Аран вез ее на коне перед собой в сторону рассвета, и все трое двигались как одно целое. Как они спешились и развели костер в пустыне, и после могучие руки Арана ласкали ее тело, и он накрыл ее собой, и мир задвигался быстро-быстро, а потом исчез.
Апокриф
О деве и демоне
Отмеченной демонами родилась царевна Инну. Когда повитуха увидела ее, то призвала ее отца, старшего царевича Амель-Мардука. И он хотел повелеть задавить девочку, чтобы она не позорила царский род своим уродством.
Но, прослышав о том, что ребенок родился у старшего сына, в родильные комнаты гарема спустился сам царь, великий Навуходоносор.
Почти без чувств лежала наложница, измученная родами, у стены стоял царевич со сжатыми зубами. Почему такое выпало ему? Почему не братьям?
Царь, спустившись в родильные покои вместе с тремя жрецами трех богов – Мардука, Нергала и Шамаша – склонился над колыбелью.
А девочка в ней спала и не знала, не знала, что повисла над бездной на тоненькой нитке.
– Это дурной знак, – сказал жрец Мардука, верховного бога. – Лучше бы она не рождалась в царской семье.
– Быть может, если вынести ее на солнце и оставить, то вся кожа ее почернеет, и пятно растворится в черноте. А если нет, не заносить ее обратно, и Солнце милосердно убьет ее, – сказал жрец Шамаша, бога солнечного света.
Тогда Навуходоносор повернулся к жрецу Нергала, бога причиненной смерти. И жрец Нергала сказал:
– Я не вижу ее смерти.
– Сегодня? – не выдержал стоявший в углу злосчастный отец, Амель-Мардук. – Ты не видишь ее смерти сегодня?
– Нет, – сказал жрец Нергала, – я вообще не вижу ее смерти. Словно смерть ее забыла родиться вслед за ней. Я не знаю, государь, что это значит. Я никогда не видел такого. Но я остерегся бы, государь, способствовать ее смерти, потому что наши смерти стоят за нашими плечами и дышат нам в затылок, а за ней ничего не стоит.
Тогда великий царь Вавилонский Навуходоносор велел оставить жизнь царевне Инну и растить ее в царском гареме, как остальных своих внучек, племянниц, дочерей.
Сбылось все, что говорил жрец Нергала: нежными касаниями забрали смерти всех присутствовавших при том разговоре. Наложница царевича умерла от родильной горячки. Повитуха умерла от старости. Жрец Мардука умер от яда, положенного в его кубок другим жрецом Мардука. Жрец Шамаша ушел в пустыню, чтобы совершить обряд, и заплутал там, и сгорел под палящими лучами светила. Жреца Нергала убил выпрыгнувший из темноты разбойник. Царь Навуходоносор умер от того, что тяжела ему стала царская власть и захотелось ему покоя. Царь Амель-Мардук умер от руки брата.
А за царевной Инну смерть не шла.
Никто не удивлялся этому, ведь царевна Инну была очень молода.
Умерли все, кто знал, что жрец Нергала не увидел за плечами царевны смерти. Прошло двадцать лет, и царевну собрали и отослали в дар персидскому царевичу, обернув ее в шелк, чтобы подчеркнуть тело, чтобы скрыть лицо – как торговка нужной стороной выкладывает подпорченный фрукт.
Раз осталась царевна Инну вместе с царевичем вдвоем – и три служанки сидели недалеко от них, следили, чтобы все было по закону, по совести.
Так умно говорил персидский царевич – про ход небесных светил, про знаки Зодиака, про судьбу и про то, как строятся стенобитные машины, так внимательно и вежливо, так ждал ее ответов, зная о ее учености, что сердце царевны Инну дрогнуло.
Думала она, что надо открыть лицо сейчас, перед свадьбой, и дать Киру возможность отказаться. Чтобы не позорить его потом, когда он в брачную ночь обнаружит ее пятно. Чтобы он не выволок ее, простоволосую, на потеху всем, не велел отцу сбирать отряды и идти на Вавилон.
Чтобы просто тихо решил ее судьбу.
Судьба, как думала Инну, от этого не менялась: дали бы яд – что тогда, что сейчас.
Но так нравился ей ученый царевич, что она промолчала, будто сковал кто ее язык и руки, и не подняла она покрывало.
И не узнала, что если бы подняла, то царевич бы не оскорбился, но долго молчал бы, а потом сказал:
– Ты умна и знатна. А лица ни перед кем, кроме меня, не открывай. Поняла?
И так жили бы они долгие, долгие годы, и все эти годы ходила бы Инну под покрывалом,
