Вербы Вавилона - Мария Воробьи
Асу оправдали, несмотря на свидетельство Шемхет, но она не придала этому особого значения – так торопилась обратно.
Над двором, прилегавшим к Дому Праха, вились вороны. Они чуяли непогребенных и хотели выклевать их глаза. Стражники лениво отгоняли птиц, шевелили палками, махали чем-то, если какая-то подлетала слишком близко. Шемхет проскользнула мимо, ринулась вниз, в мертвецкую, думая, что застанет там кипучую работу, но жрицы слонялись без дела, мертвых не было, а Убартум жгла очистительные благовония.
– Что? – спросила Шемхет. – Почему?
– Вместе всех похороним, – сказала Убартум, – окропим водой и маслом, пропоем песнь и сразу всех закопаем. Как воинские жрецы делают с простыми солдатами.
На невысказанный вопрос Шемхет она ответила раздраженно:
– Видишь же, много. Всех не успеем. Ну ладно, Айарту к нам только пришла, а ты-то! Ты где была, что ни одной общей могилы не помнишь?
– Я помню, – сказала Шемхет, смутившись, – когда мор прошел. Но то мор был, я думала, мы с ними так только потому, что мор. А здесь я всего восемь лет. Меня до пятнадцати в гареме учили. Не знали, кому отдать – сюда или в храм Иштар. Там ведь тоже царевна нужна была.
«Только туда нужна красавица, – подумала, но не сказала Шемхет, – там ведь тоже жрица-царевна пожилая была. И там это беда, нарушение. Если у нас неважно, красавица или детородная, для смерти разницы нет, то там должна быть в плодоносном возрасте. Бей-Аситу пошла – она и красивее, и происхождением чище… Отец ее любил очень. Интересно, любит ли ее так Нериглисар…»
– Вот то-то и оно, что поздно пришла, – сказала Убартум. – Учись скорее. И так времени нет, так ты еще забываешь. Не хватает мне Шибту. Той два раза повторять не надо было… Да и Дашшаба быстрее училась…
Шибту и Дашшаба поочередно были вторыми жрицами до Шемхет. Первая умерла от мора. Другая тоже умерла от болезни – если часто работаешь с мертвыми телами, то и уходишь быстрее. Они были дочерями для Убартум – та плакала над ними, выла, как мать. Сама не смогла собирать на смертное ложе.
Умерла одна даденая дочь, умерла вторая, и в сухом, словно осенний лист, сердце Убартум не осталось места для других дочерей.
Черные скорбные повозки прислал царь – своих повозок у Дома Праха на столько тел не хватило бы. Отвезли горелых на кладбище, разложили в плотный рядочек. Скоро молитву прочитали, завалили землей. Одну трубку для всех поставили, широкую. Чтобы родня мед лила, финиковое пиво, чтобы на том свете голодно не было.
Шемхет прошлась по кладбищу, поглядывая, как Айарту окуривает повозки от трупного духа. Все у нее получалось ловко и споро, и Шемхет пошла дальше, вглубь. Она была той жрицей, что смотрела за могилами. Обычно кого-то назначали, но Шемхет попросилась сама, как только освоилась немного в Доме Праха.
Она как почувствовала, что эта работа для нее. Она знала все углы кладбища. Долгое время она провела, изучая его план. Глиняная карта была тяжела и закрывала собой весь обеденный стол, но Убартум ничего не говорила Шемхет, когда та занимала все пространство, а пора было обедать – и даже велела привратникам носить план по первому слову Шемхет.
Шемхет не знала, конечно, всех похороненных людей. Но знала в целом, какая семья за какие могилы отвечает. Иногда за могилами ухаживали плохо, и требовалось сделать внушение. Шемхет шла, надев церемониальные одежды – черный наряд, золотые браслеты. Входила в дом. Ее боялись – их, жриц пресветлой госпожи, всегда боялись. Они были слишком близки со смертью.
Перед ней расстилали богатый ковер, и она проходила за стол. Ее усаживали на красное место, где обычно сидел глава семьи, хозяин. Выносилось лучшее, что было в доме, на лучшей посуде. Все это ставилось перед Шемхет, перед одной Шемхет. Жители дома стояли полукругом, молча, не садясь.
Шемхет могла немного поесть, но могла и отодвинуть тарелку, если считала, что семья сильно виновата перед своими мертвыми.
Когда – поев или не тронув еды – она отодвигала тарелку, хозяин дома витиевато и вежливо спрашивал ее, зачем она пришла.
Она отвечала им, что они забыли свой долг, свою кровь, и если так будет продолжаться, то на них разгневается не только она, земная жрица, но и сама пресветлая госпожа Эрешкигаль. Велела принести жертву богине, сжечь на алтаре в Доме Праха пшено, побеги хмеля или шерсть. Щедро накормить мертвых. И срок давала им: один месяц, от луны до луны. Ходила потом на кладбище, проверяла.
Если не исправляли – накладывала на них суровое покаяние: обязанность приносить большую жертву каждый месяц, читать особые заклинания на закате, отрабатывать повинность на полях, принадлежащих храму.
И в третий раз, говорят, иногда приходили жрицы. Но Шемхет не доводилось.
Шемхет оглянулась, и Айарту помахала ей рукой – да как можно быть такой легкомысленной? Хотя она была одного возраста с Шемхет, жреческого достоинства в ней было мало, все больше детского чего-то или плотского – вон, стражники на нее с интересом смотрят, даром что она вся в черном.
– Идем, – сказала сухо Шемхет, еще суше, чем обычно, и Айарту последовала за ней.
Их повезли на одной из повозок, Айарту все переглядывалась с возницей. Они почти ничего не говорили, но улыбались друг другу.
Шемхет, как только они въехали в город, сказала:
– Остановите. Отсюда мы пойдем пешком.
Айарту удивилась, но Шемхет потянула ее за руку, и видимо, лицо ее было настолько суровым, что она не посмела возражать. Возница тоже посуровел и быстро тронулся.
Шемхет еще не решила, затевать ли разговор с Айарту, но та сама воскликнула с обидой:
– И зачем ты его прогнала? Добрались бы с ветерком!
Шемхет двинулась вперед, взвинченная, злая, и сказала сквозь зубы:
– Затем, что ты много ему улыбалась.
Айарту остановилась на мгновение, а потом догнала Шемхет и спросила:
– Да, ну и что же тут такого?
– Ты жрица пресветлой госпожи? – спросила Шемхет. – Так и веди себя, как жрица богини смерти.
– Да что за беда? Я никаких правил не нарушила.
– Нет, – сказала Шемхет зло, – ты не нарушила буквы закона, но нарушила его дух.
– Глупости какие, – неуверенно сказала Айарту. – Буква, дух – ерунда какая. Я же ничего не сделала.
Шемхет остановилась резко и также резко и молча посмотрела на Айарту. Она могла много рассказать. О том, что они, жрицы, должны быть проводниками между мирами, что они должны являть собой пример стойкости и спокойствия перед лицом самых обыденных, ежедневных ужасов – перед лицом прорех, оставляемых смертью. Прорехи следует сшивать, скорбящих следует утешать. Но какое утешение перед лицом вечности сможет предложить такая жрица, как Айарту? Молодое красивое тело, нежные глаза, полные обещаний, – на последнем рубеже этого не ищут. Этим утешаются воины в кабаках, пьяницы на дне бездонных бочек, и все это уходит, как уходят в землю разливы рек, и оставляет лишь пустое чувство сожалений. А боль – боль от такого лишь набирает силу.
В горе надо быть спокойным, в горе надо вести себя с достоинством. Ни она, ни Айарту не выбирали такой судьбы, но раз она им выпала, надо исполнять долг.
Шемхет не знала, как все это сказать, потому что Айарту была иной, совсем иной. Ее словно не коснулась та ужасающая правда жизни, которая очень рано открылась Шемхет, и, сталкиваясь каждый день с болью, смертью и страданием, Айарту еще не отучилась быть легкой и веселой.
– Идем, – сказала Шемхет, и дальнейший путь они проделали в молчании.
Возле Дома Праха Шемхет остановилась, задумалась. Надо идти к Неруд. Надо отнести ей золотой яд во флаконе. Яд, который выгонит ребенка… Нет, нельзя думать о нем как о ребенке. Плод и зелье, которое выгоняет плод.
А если Неруд погибнет от этого зелья? Что будет, если она погибнет? У нее уже большой срок. А ведь это яд. Это настоящий яд.
Шемхет омывала таких женщин. И женщин, что шли к повитухам, грязным бабкам с длинными острыми иглами – тоже. У всех этих женщин на лицах была печать страдания. А на лоне – кровь, очень много крови, иногда даже у порубленных воинов бывает меньше… Если она, Шемхет, принесет сестре
