Вербы Вавилона - Мария Воробьи

Айарту сначала поглядела на нее искоса, а потом и вовсе пристально уставилась.

– В чем дело? – недружелюбно спросила Шемхет, перекрикивая вороний грай.

Айарту, аккуратно приоткрыв клетку, бросила туда мяса и быстро захлопнула дверцы. Вороны жадно набросились на еду и замолчали.

– Нет, ничего, – сказала она. Но где-то в самом уголке ее губ появилась улыбка, больше похожая на усмешку.

– Говори, – нажала Шемхет.

Она прошла бы мимо, но знала, что ей жить и работать бок о бок с Айарту еще долгие годы.

– Я вижу поцелуи на твоем лице, – сказала та, отведя глаза. – Алые-алые поцелуи, словно цветы мака. Их много.

Шемхет молчала. Первый порыв ее был схватиться за лицо, оттереть его горячей водой. Но она поняла, что Айарту снова видит то, чего не видят другие. Шемхет осторожно спросила:

– Ты видишь будущие поцелуи или прошлые?

– А я не знаю, – легко сказала Айарту.

– А сколько поцелуев ты видишь на своем лице, когда смотришься в зеркало? – зло спросила Шемхет.

Ей не столько хотелось знать ответ, сколько нужно было время решить, как отвечать Айарту.

– Я ничего не вижу, когда смотрюсь в зеркало, – также легко продолжила Айарту. – Только то, что я довольно милая. Жалко, что у меня не будет таких же милых деток. Но про себя я толком ничего не вижу. Разве что однажды мне показалось, что я умру, когда заплачет камень – но разве может плакать камень? Я стараюсь об этом не думать. Не вижу про себя – и все тут. Да и про других жриц – редко. Вы все ходите, словно окутанные черным облаком. Но вот сегодня я увидела. Я никому не скажу, ты не бойся.

Это было хорошо, да. Теперь можно было просто сказать «спасибо» и уйти, ничего не объясняя, не открывая душу перед этой такой чужой жрицей.

Это нравилось Шемхет, но она все-таки сказала:

– Я не знаю, откуда эти поцелуи. Может, что-то когда-то и было. Может, что-то когда-то будет. Но уверяю тебя, я скорее умру, чем предам свои обеты. И если кто-то будет склонять меня к тому, то эти поцелуи отпечатаются на моем лице против моей воли.

Айарту покачала головой:

– Ох, суровая ты. Да знаю я, я не к тому, будто ты сама, я не хотела тебя обвинить. Просто счастье это, ну…

– Что счастье? – спросила Шемхет. Ей никак не удавалось понять Айарту.

– Ну как! Когда тебя любят. Когда ты сама любишь. Когда подарки дарят, рассветы встречают, за ручку водят, поцелуями лицо покрывают.

Перед мысленным взором Шемхет предстало страстное, исступленное лицо Арана, а после – его равнодушное лицо, когда Нериглисар вершил свой суд. Ей стало очень тяжело, очень противно вспоминать и больше всего хотелось, чтобы Арана никогда не существовало.

– Наверное, – сказала Шемхет, заметив, что Айарту ждет ее ответа, и отправилась к себе.

Да, чтобы его не существовало, снова думала она. Не так, чтобы он сейчас вдруг пропал, или умер, или никогда не любил бы Шемхет – ей пришлось бы иметь дело еще и с этой болью, – но так, чтобы его не было, просто не было. Вот тогда было бы хорошо.

Если бы его не было, не стало бы и никаких страстей. Сейчас же, стоило Шемхет о нем подумать, она снова начинала ощущать клубок огненных змей в груди, ей становилось тревожно и тошно. Жалко, что так нельзя сделать, чтобы его никогда не было. Но слова Айарту напугали Шемхет, лишили воли, и она, обещавшая Неруд вернуться как можно скорее, не пошла во дворец в этот же день, а обещала себе пойти завтра. В конце концов, один день – не беда.

Да и дел было много. Вместе с Убартум они составили список того, что требовалось для Праздника начала лета. Отправили в починку церемониальные облачения, а на чистку – два позолоченных венца, которые всегда на праздники надевали она и Убартум, жрицы-царевны.

На следующий день Шемхет хотела отправиться во дворец, но пришел посланник из храма Мардука. На завтра был назначен суд, и от храма Эрешкигаль в качестве свидетеля требовалась жрица. Разбирали дело одного асу, который отнял руку писцу, говоря, что она загноилась. Но писец упорствовал, что можно было обойтись без этого и руку отняли напрасно. В случае если асу признают виновным, его приговорят ровно к такому же наказанию, какому он зря подверг своего пациента – отнятию руки.

Это был справедливый закон, считала Шемхет. Ровно столько же, не больше и не меньше. Она знала, что в других городах и странах брали намного больше, а не столько же: неудачливого лекаря ждала бы казнь. А в Вавилоне – только руку. Асу знали о рисках. Редко кто из них доживал до старости с целыми конечностями.

Обычно в таких делах звали свидетельствовать жрецов Мардука, но они были все заняты, и вестников послали в Дом Праха.

Убартум отсутствовала – вернее, физически ее тело было на месте, но она сидела с закрытыми глазами, и перед ней на серебряном блюде стояла насыпанная пирамидка чистейшей соли. Шемхет не стала ее тревожить, потому что многие обряды нельзя было прерывать, а такого обряда она не знала и не понимала, можно ли вмешаться.

Айарту еще слишком медленно читала, а молодым жрицам веры пока не было.

Шемхет же была грамотна и знала, как устроено человеческое тело. Поэтому она вызвалась сама и пошла в городской архив, чтобы прочитать все таблички, относящиеся к делу.

Там она провела бо́льшую часть дня. По всему выходило, что писец был прав: асу мог отнять только кисть, но не руку до локтя. Шемхет это чем-то не нравилось, но описание было подробным, как и зарисовка руки, и несколько свидетельств согласовывались между собой. Лишь одно, оставленное асу, отличалось от них, но имелись сомнения в том, когда его написали.

Шемхет решила, что он виновен, а также решила, что сама свидетельствовать не пойдет – она не любила суды. Хоть и приговор выносила бы, конечно, не она. Пусть Айарту идет, ей это будет полезно.

Когда Шемхет вышла из архива, идти во дворец было уже поздновато, хотя и возможно. На улице пахло вечерней свежестью и почему-то гарью. Шемхет поежилась и пожалела, что не взяла шерстяной накидки – весна стояла холодная. «Я устала за день, – сказала она себе, – ничего страшного не случится, если схожу во дворец завтра».

Придя в храм, она обнаружила, что привезли неожиданно много мертвецов, и они были нехороши: оказалось, в южной стороне города вспыхнул пожар. Его еще не потушили, но первые тела уже прибыли. Мертвецкая была полна ими. Убартум, вышедшая к тому времени из своего ритуала, устало переглянулась с Шемхет: кто знает, сколько их будет еще? Тела сложные, надо начинать сейчас.

Они и начали.

Первые – задохнувшиеся в дыму – были еще ничего: они остались целыми, не разрушенными, пахли дымом, и их вытаращенные глаза никак не хотели закрываться.

Потом привезли горелых.

С этими жрицы возились долго. У некоторых не осталось лиц, и их приходилось рисовать на ткани. Потом накладывать на голову, приматывать тонкими полосками – в посмертие нельзя уходить без лица. Но чтобы нарисовать лицо, нужно знать что-то о человеке: мужчина он был или женщина, все ли черты лица у него были целы. Приходилось расспрашивать родственников, а они не всегда могли опознать погоревших. Иногда, впрочем, рисовали так, не спрашивая. Сегодня безлицых отложили на потом. Но родни не было, и Айарту нарисовала несколько лиц – если что, проще будет изменить, чем отрисовывать заново.

На все это уходило много времени. Жрицы закончили уже в ночи – благо, ночь выдалась звездная, лунная. Рано утром, перед рассветом еще, встали и продолжили свой труд.

Мертвые текли к ним на подводах, как широкая река. Шемхет за час до суда поняла, что не успеет уже ничего никому пересказать или передать дело в другой храм – например храм Иштар, там тоже разбирались в отрезанных конечностях. Они не успеют все прочитать. Придется идти самой. Нет, не идти – бегом бежать и, высказав свое свидетельство, также бегом возвращаться обратно, пока тела не начали портиться. Погода была холодная, но тел привезли много, больше, чем маленький храм мог вместить в себя. Царь, к его чести, послал крепких стражников, и Шемхет просила их переносить тела – хотя бы привратники храма не будут такими уставшими.

Про Неруд