Вербы Вавилона - Мария Воробьи
Шемхет омывала и уличных блудниц, и вельмож, и жрецов – всех. Для смерти все равны.
Шемхет умащивала маслами, украшала цветами, клала монеты на глаза – не всем. Это нужно живым, а живые не равны.
Шемхет вошла в храм Иштар. Воздела руки вверх, приветствуя богиню, потом сделала несколько шагов вперед и огляделась. Храм был велик. Не так огромен, как храм Мардука, не так высок, как зиккурат, но все равно был очень большим – таким большим, что по бокам свод его подпирался двумя рядами колонн. Храм был искусно украшен и полон свежих цветов. Но кроме них здесь сильно пахло и благовониями: мускусом, шафраном, чем-то тяжелым, животным, обильным. Много красивых женщин находилось в храме, и все они делали какую-то работу.
Между цветами Шемхет разглядела тлеющие очаги. Возле них стояло оружие: мечи, копья, луки со стрелами – оно окуривалось, очищалось, заклиналось. В том была вечная двойственность Иштар: и любовь, и война. Все одно: схватка – боевая ли, любовная, родовая…
Все одно – борьба.
А в смерти, успела уже выучить Шемхет, был покой.
Рядом стояли две жрицы, совсем не обращая внимания на нее. Одна говорила другой:
– …и тогда в тело прекрасной Фараль вошла богиня Иштар, и всю ночь она наслаждалась ласками великого Гильгамеша. Но наутро она захотела покинуть его, и ему пришлось, плача, пронзить мечом тело, которое помнило еще его ласки. Тело, которое так внимательно и нежно он изучил за ночь. Ибо нет другого способа разделить бога и человека, кроме как убить человека…
– Что было дальше? – спросила жрица постарше.
– Он похоронил прекрасную Фараль у перекрестка трех дорог, и из ее тела выросла тонкая верба. Великая Иштар же, помня нежность героя, отныне и впредь покровительствовала ему в бою…
Шемхет почувствовала, как по ее телу прошла холодная дрожь: страшной показалась ей история.
– Это ересь, – сказала старшая жрица. – Гильгамеш отказал богине. Это урукская ересь. Они там в это верят, но это неправда.
Шемхет отвлеклась от их спора, потому что из глубины храма вышла третья жрица. Это была младшая жрица, но уже не ученица – об этом говорили надписи на ее браслетах и узор на красивом синем платье.
– Зачем ты пришла в дом богини? – мягким грудным голосом спросила она у Шемхет.
Шемхет замялась. Она бывала здесь раньше, хотя чаще заходила с другого хода, и знала некоторых жриц. Но сейчас в храме находились только незнакомые женщины. Не просить же тайного средства здесь, посреди храма, на виду у всех, у незнакомой жрицы…
Та, должно быть, неверно истолковала ее смущение:
– Ты хочешь исполнить свой долг перед великой Иштар и воплотиться в нее на одну ночь? – любезно спросила она. – Это похвально. Но ритуал продажи проходит с другой стороны храма. Хочешь, я провожу тебя и помогу подготовиться?
Все взрослые женщины Вавилона один раз в жизни приходили в храм Иштар, чтобы участвовать в ритуале: отдаться первому же мужчине, который их об этом попросит. Но жрицы-девы, подобные жрицам Эрешкигаль, из него исключались.
Шемхет вздрогнула и быстро сказала:
– Нет, я не за этим. Я – жрица пресветлой госпожи Эрешкигаль.
– Жрицы сестры нашей богини – все равно что наши сестры. Я рада приветствовать тебя. Чем я могу помочь тебе? – с неизменной любезностью спросила жрица.
– Я ищу… одну из старших жриц. Элишву или Сурию.
– Хорошо! Иди за мной, я позову кого-нибудь.
Она провела Шемхет во внутреннюю часть храма и оставила ее в комнате, которую тускло освещало небольшое окно высоко под потолком. Снаружи доносился смех, шутливые разговоры, нежные женские и грубые мужские голоса. Шемхет стало интересно. Она пододвинула стул, залезла на него и посмотрела в окно. Оно, как почти все окна в Вавилоне, было убрано плотной глиняной решеткой с узором из листьев – для того, чтобы в жаркие часы в дом попадало не слишком много света и жара. Но Шемхет приноровилась смотреть сквозь них.
Окно выходило на внутренний двор. Там вокруг квадратного бассейна сидели храмовые блудницы. Они были красивые, намного красивее уличных. Они были не так худы, у них были округлые тела, на которых очень хорошо сидели туники, разрезанные высоко, по колено, словно мужские. Сверху на них были тонкие накидки разных цветов, украшенные бахромой и яркими орнаментами по краям, перехваченные красивыми резными поясами и круглыми блестящими брошами. Накидки красиво спадали с плеч, обнажая ключицы. На блудницах было много украшений: серьги, ожерелья, браслеты на руках и ногах. Некоторые браслеты выглядели грубо, как мужские, и Шемхет поняла, что это подарки приходивших в храм. Глаза у всех женщин были подведены, губы – выкрашены соком.
Больше всего храмовые блудницы походили на сад, полный разных цветов.
Были в этом саду и мужчины. Некоторые прохаживались, выбирая. Некоторые, подсев к понравившейся женщине, вели с ней разговоры. Один из таких, слегка задрав тунику на блуднице, гладил ее колени.
Шемхет следила за этим с замиранием сердца: та часть жизни, о которой она знала мало, вдруг открылась перед ней. Аран обещал, что у них не родится детей. Будет ли он гладить ее колени с такой же нежностью? Или даже с большей, ведь этот воин впервые в жизни видит выбранную им блудницу, а Аран говорил, что любит Шемхет…
– Нет, – сказала она себе строго, – ты забыла, что он сделал. Ты опять посмела забыть. Никогда впредь не забывай.
Огорченная, она отвернулась от окна и увидела, что за ней наблюдают. Но это была не та жрица, которую Шемхет просила привести. То оказалась верховная жрица Иштар, младшая сестра отца и дяди Шемхет, дочь Навуходоносора Бей-Аситу. Его последний ребенок. Последний выживший ребенок. После нее у Навуходоносора рождались дети, но мертвыми, и им не давали даже имен, когда хоронили в царской усыпальнице.
– Шемхет, – сказала она, – слезай.
Шемхет прикусила губу, слезла со стула, отчаянно стараясь не покраснеть.
– Я рада видеть тебя, племянница, – поприветствовала ее Бей-Аситу. – Как твои дела?
Они, конечно, не были близки, и все же они были похожи лицом, а это иногда значит больше, чем духовная близость.
Шемхет ответила:
– Все хорошо у нас в храме. – Это прозвучало неожиданно грубо, и она добавила: – А как ваши дела?
Бей-Аситу очаровательно улыбнулась. Она была старше Шемхет, ей было чуть больше тридцати лет, и она была красавицей.
– О, как обычно, хлопотно, но эти хлопоты возвышенные. Ты, наверно, хотела видеть свою сестру? Я услала ее к моей матери в Урук. Пусть пока подрастет… Несколько лет. Ей ведь только шесть. Когда она станет старше, я вызову ее к себе и буду растить жрицей.
– То был урожайный период, – сказала Шемхет.
Жрицы Иштар ложились с царями во время великих обрядов. Иногда от этих обрядов рождались дети. Это было большим счастьем для Вавилона, потому что рождение такого ребенка предвещало грядущий период семилетнего изобилия. Скот приносил больше потомства, ячмень и хмель бурно росли на полях…
– И он заканчивается, – ответила Бей-Аситу с ровной улыбкой, а Шемхет вдруг задалась вопросом: каково ей, родившей дочь от Амель-Мардука, теперь ложиться с Нериглисаром?
Жрицы Иштар были сестрами, дочерями, внучками царей. Нигде не разрешались подобные союзы, а здесь, в храме Иштар, золотая царская кровь текла густо, тесно, смешиваясь сама с собой. Но дети от такого часто рождались мертвыми. И тогда три года бесплодия и голода падали на голову Вавилона.
Бей-Аситу продолжила:
– Тебя послала ваша верховная?
– Нет, я сама по себе.
– О, любопытно. – Бей-Аситу села напротив Шемхет. – Рассказывай.
Шемхет тоже села, но все слова, что она наплела у себя в голове, все, что она успела придумать, чтобы затуманить сомнительную просьбу, – она все забыла.
Молчание затягивалось.
– Ну что же ты? – ласково спросила Бей-Аситу.
– Я пришла попросить средство, выгоняющее плод, – тихо сказала Шемхет.
– Что? – переспросила Бей-Аситу. Потом подняла руку, останавливая племянницу, и добавила: – Нет, не повторяй. Встань. Сними накидку.
– Зачем? – спросила Шемхет, вставая.
– Чтобы я могла посмотреть на тебя.
– Нет, – сказала Шемхет с нервным смешком, который ей самой
