Вербы Вавилона - Мария Воробьи
Шемхет очень хотела, чтобы этого не было, но это было, и забыть она не в силах.
И вдруг Аран соскользнул с мраморной ограды и сел перед ней на корточки. Он был высоким, а Шемхет была маленькой. Но он словно старался смотреть на нее снизу вверх и сказал нежно – намного нежнее, чем ей следовало слышать, намного нежнее, чем кто-либо когда-либо ее звал:
– Шемхет…
Он взял ее за руки. И тогда она спросила то, чего так боялась:
– Что ты с ним сделал?
Руки Арана пали вниз, как плети, будто ее, Шемхет, ладони вдруг раскалилась добела. Глаза его стали отчаяннее, и он сказал ей жестко:
– Ты сама скажи мне, что я сделал с ним.
– Зачем, – застонала она, – за что…
Аран встал. Теперь он высился над нею, огромный, сильный, с мощной шеей, руками, натруженными в военных походах. Воин, командир.
Убийца.
– Потому что выбора не было. Потому что так, только так власть Нериглисара стала бы абсолютной. Потому что мы выбрали его себе в цари.
– Мы выбрали… – прошептала Шемхет. Голова у нее кружилась, ноги дрожали, и она порадовалась, что сидит.
– Я виновен в смерти твоего отца, – сказал он. – Я и еще сорок девять офицеров. Но забудь о тех сорока девяти, когда пятидесятый стоит перед тобой. Я не хотел убивать твоего брата – в этом я могу поклясться. Но твоему отцу я желал гибели, и я виновен в его смерти.
– Что мне в твоей клятве? – спросила Шемхет. – Почему ты виновен в смерти моего отца?
– Твой отец спал, а я открыл ворота полкам, во главе которых шел Нериглисар.
– Ты предал его. Ты клялся защищать его, но ты обманул! Ты солживил свою клятву! Ты изменил своей присяге!
Дрожь прошла. Черная, алая, дикая ярость бросилась в голову Шемхет. Она тоже вскочила и пошла прямо на Арана, страшная, гневная, одержимая.
Тот сделал несколько шагов назад и сказал:
– Он был слабый царь, Шемхет.
Она сказала резко:
– Молчи, я не хочу этого слушать!
Он отвел взгляд и начал:
– Потерпи, милая. Я был в походе и увидел… Неважно, что именно, тебе не следует такое слушать. Я знаю, ты думаешь, ты знаешь зло – тебе ли, дочери рабыни и павшего царя, не знать? Но все же я не решусь повторить то, что я видел. Я убивал, я был изранен сам, я казнил дезертиров и хорошо спал ночами – и ты мне снилась. Но однажды я увидел кое-что – там, в походе – и понял: то, что я считал ужасным прежде, было нормальным, смешным и легким. Было частью жизни, ее условием и тенью, лишь тенью бед. Один раз я это пережил, но потом увидел снова, и снова, и снова, и с тех пор я стал плохо спать ночами. Я не расскажу тебе то, что видел, – пусть твои сны терзают только твои демоны, а не мои. Но я расскажу тебе то, что я понял: а понял я, что Вавилон обречен.
– Неправда, – вырвалось у Шемхет.
Она стояла, и ярость шевелилась у нее в груди, как клубок ядовитых змей, но голос его возымел какую-то магическую силу над нею.
– Кто мог бы это выдержать? Я понял, что Вавилон падет и падет еще при нашей с тобой жизни. Я вернулся таким, как был, – внешне. Но ледяная рука ужаса держала мое горло. А твой отец принимал решения, которые вели страну к гибели. Они были так разумны, так дипломатичны и выверены, казались такими логичными из града огражденного. Но я вспоминал себя в степи и понимал, что они охвачены безумием и что он ведет Вавилон к гибели – по кратчайшей из дорог. И многие были со мной, и многие понимали это, и когда к нам пришел Нериглисар, мы увидели, что он знает то, чего мы боимся, что он удержит колесницу Вавилона над пропастью и, быть может, ее развернет. Вот почему я преступил свою клятву, и ты можешь меня ненавидеть.
Шемхет молчала. Ее трясло от злости и ужаса.
Это было не преодолеть. Это никак нельзя было преодолеть. Она нашла оправдание всему, но теперь его беспощадные слова рушили картину хрупкой лжи, которую она возвела вокруг Арана, чтобы сохранить его. Теперь оказалось, что все гораздо страшнее и глубже, чем она могла предполагать, и этому она уже не хотела и не могла найти оправдания.
Она не любила Амель-Мардука. Она не знала Амель-Мардука. Она видела его редко, лишь на обрядах и приемах, и взгляд его всегда сквозил выше Шемхет – она его не интересовала. Она была разыгранной партией: обещанная в девять лет в жрицы, она не могла даже послужить ему своей рукой и сердцем. Амель-Мардук даже не хотел ее признавать, когда она родилась.
Но он был ее отцом. Он был ее отцом – а Аран открыл ворота его смерти.
– Ты можешь ненавидеть меня, я пойму это. И все же я люблю тебя, – сказал Аран твердо. Никогда прежде он не говорил ей ничего такого.
Змеи в груди Шемхет свивались тугими узлами, мешали ей дышать.
– А ты любишь меня, – продолжал Аран. – Я ведь знаю. Ты мало улыбаешься, но мне ты улыбаешься всегда. Ты не нарушаешь правил, но пошла сейчас со мной, мужчиной, одна, не спросив, куда я веду тебя. Твоя богиня требует, чтобы ты не была замужем и не имела детей. Я внимательно изучил все тексты, и то же самое по приказу моего отца сделали десять писцов. Не замужем и без детей. Ничего другого она не просит.
Он подходил ближе к замершей Шемхет, как ловчий к зверю, а она все не могла двинуться с места. Клубок внутри нее начал гореть, ее душило и жгло, и только и оставалось, что стоять и слушать его ужасные слова.
О, год назад она послушала бы их совсем иначе!
– Мы можем не жениться. Мы можем сделать так, чтобы у нас не было детей. Я могу это сделать, я знаю как.
Он подошел к ней близко, совсем близко. Обхватил ее за талию, за плечи, привлек к себе, склонился над нею, обхватил страстно, жадно, нежно.
Но Шемхет сказала:
– Ты безумен.
Они замерли, зачарованно глядя друг на друга, и он ответил:
– Хорошо. Сейчас ты полна гнева. Сейчас ты не понимаешь меня, но потом поймешь. Я готов ждать столько, сколько потребуется, и от любви своей не откажусь. – Рука его гладила ее плечо. – Сколько мне ждать, Шемхет?
И тут силы вновь наполнили ее, и она закричала:
– Отпусти меня!
Он убрал руки – послушался, неохотно, но послушался.
Шемхет рванулась мимо него, выбежала из павильона, прошла по золотому песку, остановилась в дверях – их опять заклинило. Но Шемхет дернула раз, другой, приоткрыла их, просочилась сквозь и выбежала из садов.
Она опустила на лицо, которое горело, покрывало. Ей хотелось оказаться подальше от этого дворца, где раньше все было так просто и приятно, а теперь все так запуталось. Где она счастливо жила девочкой, не знающей страстей, а теперь чувствовала, что поглощена ими.
Только выбежав из дворца, Шемхет поняла, что никакого ответа Арану так и не дала.
Глава 6
Золотой яд
Шемхет была рада выйти из дворца. Но, выйдя, поняла, что идет в его тени. Даже дворцовая тень казалась неприятной Шемхет, и она ускорила шаг.
Покинув глянцевую, беспощадную тень дворца, Шемхет почувствовала, что стала дышать свободнее. Но внутри оставалась тьма – холодная, кромешная: сестра с этим животом, Аран, его ужасное признание, его бешеные глаза…
– Что мне надо сделать сейчас? – спросила себя Шемхет, только чтобы не думать.
Потом вспомнила: средство для Неруд. Что же, это дело годилось, чтобы не думать.
И она пошла к храму Иштар.
Белый, словно лилия, прекрасно построенный, не такой тяжеловесный, как зиккурат, храм стоял недалеко от дворца – нужно было только пересечь площадь.
На некотором расстоянии от храма стояли блудницы. Эти были самые некрасивые, потасканные, уже немолодые, несвежие… Дешевые, откуда-то знала Шемхет. Она прошла мимо – блудницы проводили ее равнодушными взглядами. Шемхет обмывала и таких, когда приходила их пора. Все они умирали до срока. Все они умирали не от старости. Часто – от болезней.
