Вербы Вавилона - Мария Воробьи
– Для кого ты просишь? – резко спросила Бей-Аситу.
Шемхет замолчала. Она не могла назвать Неруд, но лгать тоже не могла – даже если бы хотела, она не умела, не смогла бы сделать так, чтобы Бей-Аситу ей поверила. Поэтому оставалось только молчать.
– Для кого ты просишь средства? – нажала Бей-Аситу.
Шемхет снова промолчала. Она не могла, просто не могла назвать царицу, ведь и царицу могли за это казнить.
Жена принадлежит мужу. Плод ее чрева принадлежит мужу. Но жена царя еще больше принадлежит царю, чем жена крестьянина – своему мужу, потому что цари воплощают собой закон и порядок.
А Шемхет хотела помочь убить царского ребенка, нерожденного царевича или царевну. Ее могли пытать за это, если бы узнали. Почему она не подумала об этом раньше? Она бежала сюда прямо из дворца, не успела ничего обдумать. Она чувствовала себя виноватой перед сестрой – она и была виновата, ведь оставила Неруд. Виновата, но все же не так, чтобы класть голову на плаху…
Шемхет закрыла лицо руками, на нее навалилось тяжелое осознание и теперь придавливало к земле. Напротив сидела ее тетка – не рядовая, но верховная жрица. Жрица, вхожая к царю. Жрица, которая два раза в год, весной и осенью, всходила к царю на ложе, которая рожала ему священных детей. Никакие другие жрицы не могли беременеть во время ритуалов, кроме редких и особых случаев. Только верховная. Быть может, уже сейчас она, как и Неруд, носит ребенка Нериглисара под сердцем…
Шемхет сжалась.
Бей-Аситу молчала и, как казалось Шемхет, сверлила ее взглядом. И тогда Шемхет сказала, беря все на себя, на одну себя, на себя и на Арана:
– Моя богиня, Эрешкигаль, требует от жриц безбрачия и бездетности, но не требует от них девства.
– Это не то, что знаю я, – ответила Бей-Аситу, и все же голос ее был не так суров, как боялась Шемхет.
– У нее есть муж, – сказала Шемхет, убирая от лица руки. – Она замужем сама, она не девица. Она любит своего мужа, Нергала, бога чумы, болезней и случайной смерти. Она так горевала однажды о нем, что по всей земле наступили великие холода, и посевы погибли, не взойдя, и люди умирали от голода. Никто не способен на такую любовь, как Эрешкигаль и Нергал…
– Осторожнее, – предупредила Бей-Аситу, – когда говоришь о любви в храме Иштар. Ты знаешь, что ее муж, Думузи, спустился в подземный мир и заменил богиню собой, взяв ее смерть?
– Да, – ответила Шемхет. – Прости, верховная. Я не могу сравнивать любовь богов. Слабому земному зрению не различить ее могущество и величие. Я не хотела умалить твою богиню. Я просто говорю, что пресветлая госпожа любит своего мужа, а он любит ее, но у них нет детей. Она не запрещает жрицам любить. Но если женщина выйдет замуж, то она должна рожать детей своему мужу. Это долг, от которого нельзя уклоняться. Поэтому никто из жриц пресветлой госпожи никогда не выходит замуж. Но нам не запрещено любить.
– Это все-таки ты? – спросила Бей-Аситу. – Тебе нужно средство, вытравливающее ребенка?
– Я ничего не сделала, – сказала Шемхет, вспоминая, как бешено колотилось ее сердце, когда Аран жарко и плотно ее обнимал. – Я пока ничего не сделала. Но есть один мужчина… Помоги мне. Я не хочу нарушать волю богини.
Бей-Аситу сверлила ее глазами. Шемхет, не сказавшая ни слова прямой лжи, вдруг сильно покраснела, словно она действительно хотела пойти к Арану – вот так, одевшись в разноцветное, как женщина, а не как жрица, украсив волосы золотом, подведя глаза голубым, а не черным… Прийти к нему, чтобы он размотал ее накидку, уложил ее на кровать, целовал ее плечи…
Шемхет чувствовала, что горит, сгорает от позора.
Бей-Аситу встала и позвала:
– Идем.
Шемхет последовала за ней. Ей хотелось опустить покрывало на лицо, чтобы никто не видел пронесшихся над ней страстей, но она знала, что это будет выглядеть еще подозрительнее, и не стала этого делать.
– Ты знаешь, – спросила Бей-Аситу, скосив на нее глаза, – может быть, ты знаешь, где твоя сестра?
Шемхет вздрогнула всем телом и спросила непослушными губами:
– Что?
– Твоя сестра Инну.
– Что с ней?
– Приехал гонец от персидского царевича Кира. Он пошел к царю, но передал мне табличку от жрицы, которая поехала вместе с царевной. Она пишет, что царевна пропала за несколько дней до свадьбы. Если она бежала, то куда она еще могла пойти, если не во дворец? Только к сестре – той сестре, что свободно ходит по всему городу. Это для нее ты просишь зелье? Для сестры?
– Клянусь тебе, – сказала Шемхет, твердо глядя в глаза Бей-Аситу, – я прошу зелье не для Инну.
Бей-Аситу остановилась и внимательно посмотрела на нее. Шемхет покраснела, но тетка сказала:
– Я верю тебе. Да и как она бы могла дойти до Вавилона? Как она могла миновать высокие стены, бесконечные ряды стражей, одна, в чужой стране? Возможно, персы не говорят чего-то.
Шемхет закусила губу.
– Надеюсь, что она жива, – сказала Бей-Аситу. – Я буду молить Иштар, чтобы это было так или мы хотя бы узнали правду.
Она пошла вперед. Шемхет шла за ней, радуясь, что на нее никто больше не смотрит.
Ах, сестры мои, бедные, бедные сестры мои!
Бей-Аситу вела ее в самое сердце храма, куда обычно не допускались посторонние. Извилистые узкие коридоры плавно перетекали один в другой. Это был старый и очень древний храм, который постоянно рос, как сам Вавилон. Дом Праха же был не таков – он словно возник из ниоткуда, готовый и неизменный, как сама смерть.
Бей-Аситу остановилась у тяжелой старой двери, выбрала ключ из связки на поясе, открыла замок и вошла. Шемхет последовала за ней, с любопытством оглядываясь. Бо́льшую часть темной комнаты занимали стеллажи с маленькими флакончиками. Это была мастерская по варке зелий. Над потолком сушились травы, на длинном столе были разложены инструменты: пестик со ступкой, ножи, ножницы. На краю стола стопкой лежали таблички с рецептами. Шемхет отвела глаза – ей нельзя было знать составов снадобий, это храмовая тайна.
– Здесь есть разные средства, – сказала Бей-Аситу, не спуская с Шемхет внимательного взгляда. – Есть те, которые предотвращают появление ребенка. Эти, как ты говоришь, тебя и интересуют.
Тонкая рука верховной жрицы Иштар указала на самую большую группу флакончиков.
– Но я расскажу тебе о других. Вот эти флаконы, с синими метками, прервут едва завязавшуюся беременность, которой не больше недели. Они не навредят женщине. Вот эти, зеленые, прервут беременность, которой не больше трех месяцев. Они могут уложить женщину в постель надолго. А вот эти, с золотой крышкой, прервут беременность старше трех месяцев. Но мы даем их в очень редких случаях.
Шемхет следила, как красивая рука Бей-Аситу перемещается между флаконами.
– Я сейчас выйду, – неожиданно сказала Бей-Аситу, – а ты останешься. Возьмешь, что тебе нужно, и уйдешь. Я не знаю точно, сколько у нас тех или иных флаконов. Я не буду знать, что ты взяла. А если не буду знать – не смогу никому рассказать. Я делаю это потому, что ты дочь моего брата, моя племянница. Ни для кого, кроме своей крови, я не сделала бы такого, но царская кровь струится в человеческих жилах гуще и тяжелее, чем кровь людская. И если присмотреться, цвет ее черен, а не ал.
– Спасибо тебе, – сказала Шемхет, чувствуя, как благодарность сдавливает ей горло, – я не забуду этого.
Бей-Аситу ничего не ответила и вышла. Шемхет некоторое время постояла, чтобы дать ей подальше уйти и после не столкнуться случайно – это было бы неловко.
Потом, воровато оглянувшись на окно и дверь, она быстро схватила флакон с золотой крышкой и спрятала руку с ним в складках накидки. Как хорошо, что у жриц Эрешкигаль такие плотные накидки, как хорошо, что никто никогда не приглядывается к ним, как хорошо, что жрицы богини смерти никому не интересны.
Плотно сжимая флакон вспотевшей ладонью, немного поплутав в коридорах, Шемхет вышла из храма Иштар и пошла наконец домой. Там она обнаружила, что Айарту взяла на себя часть ее работы: готовила воронов к завтрашнему жертвоприношению. Птицы, словно предчувствуя свою нерадостную судьбу, страшно галдели.
Шемхет почувствовала, как она находилась и проголодалась, и поняла, что отсутствовала намного дольше, чем
