Вербы Вавилона - Мария Воробьи
Ни слова не сказала Инну на прощание сестрам. Отправилась в путь, и больше они никогда ее не видели. Лишь раз, годы спустя, Шемхет в одном страшном лице как будто различила очертания Инну. Но была ли это действительно она?..
Обнялись осиротело, проводив ее в путь, две оставшиеся сестры.
Шемхет – живая, желавшая жить, желавшая забыть, – бежала от боли и редко теперь приходила во дворец. Жизнь ее оставалась прежней, только реже обращались к ней «царевна» и чаще – «жрица». Но Шемхет сама уже много лет думала про себя именно как про жрицу, и это не оказалось для нее неожиданностью или болью. Она надзирала над ткачихами, что ткали саваны, собирала травы и варила зелья, совершала обряды, произносила молитвы, ходила к умирающим, но чаще – к уже умершим, обращалась с ними ласково, а с их родственниками говорила утешительно.
Все чаще попадались ей молодые мужчины, как будто еще живые, еще розовые, умершие от причин, не видных снаружи. Она омывала их без стеснения, но с затаенной грустью во взгляде: я могла бы любить этого, пока он был жив, сильными руками он бы перенес меня через мост и не запыхался; или этого – его кудри свивались бы бесконечными черными, словно вавилонская ночь, кругами, и я бы запускала в них пальцы.
Только иногда, когда совсем не требовалось думать, а лишь привычно работать руками – например месить тесто, – мысли Шемхет сворачивали к Нериглисару.
Она думала о нем, и мысли ее были однообразны: она воображала его смерть. То представляла, как его предают его же военачальники, и он погибает в бою, и тела его не находят, и погребальные обряды совершить нельзя – тогда он оказывается проклят и в посмертии. То думала, как его забирает чума, но только медленно, и он умирает мучительно, долго, а потом она, Шемхет, омывает его, и берет для этого воду, в которой плавали свиньи, и вырезает ему язык, чтобы он молчал в посмертии, и насыпает жгучий перец в глаза, чтобы он не мог видеть. Иногда – часто – она мечтала, чтобы ее брат – самый старший, Угбару, – не погиб на войне, а лишь задержался на много лет в песках, блуждая от оазиса к оазису, от миража к миражу, чтобы он – веселый, сильный, молодой, – вернулся с войском и убил царя. Шемхет помнила похороны Угбару, но сейчас хотела надеяться, что все ошиблись, что умер не он, а тот, кто украл его одежды. Для этого есть основания, говорила она себе: лицо Угбару было срублено пополам, когда он вернулся на щите, могли и перепутать.
Шемхет стала носить покрывало, как Инну. Во время великих обрядов жрицы Эрешкигаль иногда надевали особые покрывала – одинаковые, черные. В них они походили на стаю воронов, на нечто уже нечеловеческое, на посланниц и проводников воли пресветлой богини. Но, кроме этих случаев, лица закрывали редко. Шемхет же замечала иногда, как по ее лицу проходит судорога ярости, с которой она не могла справиться, и боялась, что это заметят другие. Чаще всего она подкалывала покрывало гребнем на затылке и опускала его на лицо, если успевала почувствовать, как на нее накатывает злость.
И сейчас Шемхет поняла, что ее лицо опять исказилось, – по двум слезинкам, упавшим на тесто. Она сердито провела тыльной стороной ладони по лицу и накрыла тесто полотенцем – пусть дозревает.
В кухню зашла Убартум. Шемхет подняла на нее глаза, стараясь выглядеть спокойнее. Верховная жрица слишком легко читала сердца, а жалости к себе Шемхет не хотела. Но сейчас Убартум было не до того, чтобы вглядываться в лица других, она казалась очень занятой. Она сказала:
– Айарту доделает, я скажу ей. Иди, тебя просят явиться во дворец.
Шемхет подобралась, ощутила, как кровь отливает от лица и пальцев, как они делаются совсем непослушными, но Убартум, увидев побелевшее лицо Шемхет, сухо дополнила:
– Из покоев царицы пришел гонец.
Шемхет замерла было, а потом поняла: Неруд, это Неруд зовет свою сестру. Смесь радости и стыда омыла ее сердце.
Шемхет старалась не бывать во дворце, ругала себя за это, но заставить себя было сущей мукой. Она не хотела приходить – а Неруд не могла приходить к ней. Три месяца минуло с их последней встречи.
Шемхет омыла руки, вытерла их полотенцем, поправила покрывало на голове. Подумала и набросила его на лицо: она идет во дворец, а во дворце ей часто хочется кривиться от боли и ярости. Шемхет знала, что когда-нибудь справится с этим, вновь сможет владеть своим лицом, но пока получалось плохо, совсем плохо, как никогда не бывало раньше.
Гонец привел ее к воротам гарема, раскланялся, проворно растворился в сухой коричневой глине дворца. Прежде Шемхет встречалась с сестрой и в других местах, но теперь она – жена царя, а жена царя должна жить в гареме.
Ничто не напоминало о повешенных наложницах. Вместо старых Нериглисар привел своих, и они были такие же, как прежние: так же нежно и лукаво смотрели черными глазами. Их бедра были такими же крутыми, и так же шли им золотые царские подарки.
Шемхет не запоминала их имен.
Она прошлась по гарему – он остался прежним. Шемхет было бы легче, если бы все переделали, но, видимо, Нериглисару было все равно. Он не был особенно страстен. Он был расчетлив, жесток, но умерен. Он был умен. И был хорошим воином. Хорошим правителем. Он понимал людей, он мог бы, пожалуй, сделать Вавилон лучшим местом.
И он убил ее отца и всех ее братьев.
Какая-то рабыня провела Шемхет дальше, в богато убранные комнаты, которые занимала теперь Неруд. Шемхет никогда не видела покоев великой царицы. И, несмотря на невеселые думы, поразилась их красоте. Повсюду были разные цветы, камни, золото и серебро. Множество изящных безделушек, искусно сотканных ковров украшало пространство. А еще здесь было так много пурпура – это был царский цвет, – что Шемхет показалось, будто покои залиты потемневшей уже кровью.
Неруд, тоже вся в пурпуре, сидела за столиком, а перед ней стояла игра. В эту игру часто играли мужчины – считалось, она отражает стратегические умения игроков. Неруд смотрела на нее задумчиво и несчастно, словно должна была выиграть у какого-то невидимого соперника, но знала, что не выиграет.
– Неруд!
– Шемхет!
Сестры обнялись. Потом Неруд снова села – вернее, почти упала на стул. Пальцы ее забегали по плетеному полотнищу сиденья, выбирая тонкие веточки позолоченного тростника, а она, казалось, этого вовсе не замечала. Наконец она спросила:
– Как ты? Ты давно не заходила.
– Прости, я… – Шемхет пыталась придумать что-то, отговориться делами, и дела действительно были. Но вот беда: их не стало больше или меньше, чем полгода назад, а тогда она заходила каждую неделю, иногда даже два раза в неделю…
Неруд вдруг встала, отошла от сестры, села на скамью возле окна и, глядя вдаль, сказала, тщательно и медленно, словно сдерживая слезы:
– Ничего. Я понимаю. Я бы тоже не заходила… сюда.
Неруд была нежная и добрая, она была любимицей отца, она была всеобщей любимицей. Казалось, высота рождения и красота защитят ее от непочтительного мужа, от ужасов и горестей жизни. Но именно высота рождения и красота и привели ее в итоге на ложе к убийце ее родных.
«Ты что, не думала об этом? – хотелось спросить Шемхет, но она молчала, прикусывая кончик языка, ведь знала: сестре ни к чему такие вопросы. – Царства переходят туда и сюда, цари сменяют друг друга, на царевнах женятся враги, царевен бросают в темницы, отдают на потеху воинам. Это страшно – быть женщиной, быть царевной – ужасно, а уж царевной Вавилона – тем паче!»
Но Неруд не мечтала о любви – лишь о покойном счастье. Верила, что оно обещано ей, – ее кровью и ее красотой. И сейчас она бродила в пурпурно-золотой клетке, как тигрица. Нет, Неруд была не тигрицей – она была павой.
«Какой ей еще быть? – подумала Шемхет. – Раз она не покидала дворца, и у нее не было ни пятна на лице, ни пятна в происхождении. Но при этом ни Инну, ни я – никто не решился лгать перед лицом царя, чтобы спрятать новорожденного брата. У меня не хватило бы ни ума, ни смелости. А у нее – хватило».
