Вербы Вавилона - Мария Воробьи
Шемхет ахнула: ткань туники плотно облепила живот Неруд. Слишком плотный, обозначившийся, очевидный.
– Говорят, есть средства, чтобы мне помочь, – тихо и напряженно сказала Неруд, снова сложив руки перед собой, закрывая ребенка.
Шемхет, пораженная ужасом, свидетельством отвратительной связи дяди и сестры, плотским, плотным ее воплощением, не сразу поняла, чего Неруд хочет от нее.
– Ты хочешь, чтобы… – Шемхет не решилась продолжать.
– Да, да! – страстно, но тихо сказала Неруд. – Ради нашей дружбы. Потому что ты моя сестра. Мне некого больше просить.
Шемхет снова замолчала, придавленная осознанием всего происходящего с Неруд.
– Неруд… – сказала наконец она, – как жрица пресветлой госпожи, я знаю больше о подземном мире, чем другие. Он не добр и не гостеприимен к людям. Он пуст и пылен. Там ничего не растет. Нет разницы между богатым и бедным, но есть разница между бездетным и тем, у кого есть дети. Щедро посмертие тех, у кого семь детей. Им даже музыка слышна временами. Горек хлеб тех, у кого только один потомок, но участь тех, у кого их вообще нет, – страшна. Кто напоит их в глухой и безводной пустыне? Кто вспомнит о них? Кто будет противостоять их тлению?
Лицо Неруд вспыхнуло алым, и она сказала:
– У тебя нет детей. Ты не знаешь, что это такое. Ты никогда не была в тягости. Ни один мужчина не делал с тобой того, что делает со мной тот… Тот, чьи слова вырвали из моих рук брата, новорожденного брата! Каково малышу теперь, раз у него нет детей, в этом твоем пыльном посмертии, а? Ты не понимаешь. Ты счастливая. Обо мне некому будет позаботиться? Пусть. Но и у него, у него не будет моего ребенка! Кровь нас не свяжет навсегда.
Шемхет, оглушенная такой яростью, не сразу нашлась, как ответить.
– Что касается… – она все-таки сделала над собой усилие, – что касается нашего брата, то нежившие дети пьют сливки и мед и играют на ковре перед самим престолом Эрешкигаль. А что касается меня…
Она запнулась. Боль, обида на Неруд подтолкнули ее высказать то, что она обычно прятала ото всех и от себя.
– Я… Я знаю, от чего мне пришлось отказаться, Неруд. Мое сердце болит об этом. Иногда оно перестает болеть, а иногда горе разгорается с новой силой. Это плата за служение. Моя жизнь – это служение, Неруд, и эта жертва к нему прилагается. Но если бы мне дали выбирать…
Голос Шемхет дрогнул. Но Неруд смотрела на нее все также яростно, только в глубине глаз мелькнуло что-то тревожное, нежное, что-то от прежней Неруд, которая так любила детей и всех их брала под крыло.
– Быть может, ты найдешь в нем счастье… – осмелилась еще сказать Шемхет.
– Прекрати! – свистяще прошипела Неруд. – Молчи, молчи! Ты можешь мне помочь или нет? Я не спрашиваю совета. Мне нужно только средство.
Сестры долго молчали, глядя друг на друга, и Шемхет подчинилась.
– Я не знаю средства, – наконец сказала она, – нас такому не учат. Мы только с мертвыми умеем обращаться. И с умирающими. И с остающимися жить. Нет, я не знаю такого. Я читала все таблички храма, там не было таких рецептов. И старшие жрицы не говорили. Тут, наверное, могут помочь только ашипту или жрицы Иштар.
– Ты могла бы сходить к ним для меня? – спросила Неруд, но смотрела на Шемхет не прямо, а слегка подкашивая левым глазом, словно пугливая лошадь, что вот-вот сорвется вскачь.
Шемхет задумалась. Это был риск: она, жрица, которая не должна беременеть, – чтобы она пришла за таким снадобьем? Могли пойти сплетни. Но на сплетни она могла ответить, ее девственное тело ответило бы за нее.
Шемхет подняла глаза и сказала, глядя на очерченный уже живот сестры:
– Да, я могу. Но не поздно ли, Неруд? Не опасно ли?
– Молчи, – прошипела Неруд, – тут все подслушивают.
Она отошла от окна, обхватила себя руками, опустила голову, словно хотела спрятаться. Это резануло Шемхет по сердцу. Обида на Неруд, которая так свысока, так надменно оценила ее, прошла. Во весь рост встал стыд. За то, что отсутствовала. За то, что отговаривала. Тот ад, в котором жила Неруд… Зачем вообще Шемхет сказала эти ужасные слова? Ее жгли стыд и раскаяние.
Она встала, подошла к сестре и сказала:
– Это моя вина. Меня не было так долго.
Неруд затрясла головой, не поднимая ее. Шемхет продолжила, мучимая раскаянием:
– Я приду завтра. Я все принесу. Обещаю тебе. Не дадут – силой отниму. Украду.
Она коснулась было плеча Неруд, но потом передумала, вышла быстро – в ушах стучало. Остановилась только за поворотом.
Мимо сновали слуги, писцы, стояли, важно посверкивая глазами, стражники. Прошло двое, разодетых в одежды бледно-розового цвета, украшенных золотом, жрецов Мардука. Никто, кроме царя и царицы, не мог носить пурпур, но жрецы Мардука носили цвет, ближайший к нему. Никто не обращал внимания на Шемхет. Она же, опасаясь встретить знакомых, пошла дальней, круговой и обходной дорогой.
Людей становилось все меньше, и потому неожиданно было услышать оклик:
– Шемхет!
Она испуганно оглянулась. Аран, это Аран позвал ее. Он стоял в темном проеме, и она сначала приняла его за статую, за рельеф на стене. Он был похож – в этих легких кожаных доспехах, которые носил, будучи начальником дворцовой стражи, – так похож на всех этих воинов на стенах, словно сам родился из стены образцовым воином Вавилона.
Она вздрогнула. Он не говорил с ней с того самого дня, как был убит Амель-Мардук. Его не было в городе – опять послали куда-то, она не знала куда. Быть может, разгонять кочевников, грабивших купеческие караваны, маленькие поселения вавилонян. Или подавлять мятежи.
Он приблизился к ней и спокойно, как шел, вдруг обнял ее, прижал к себе, обхватил со всех сторон.
Шемхет задохнулась на мгновение от его резкого запаха, от его мужского пота, ей вдруг почему-то показалось, будто она никак не может надышаться им. Она подняла руки, чтобы вырваться – увидят! – но он сам отпустил ее, выпустил с явной неохотой, шагнул назад.
– Я боялся тебя не найти.
Она смотрела на него и не знала, что сказать.
Аран понял это превратно и махнул ей рукой, чтобы следовала за ним. Шемхет, помедлив, подчинилась и последовала.
Они шли не самой людной дорогой, петляли по сплетению коридоров и вышли наконец к висячим садам. У входа в них всегда стояли стражники, но теперь их не было, и Аран сказал:
– Я услал караул, чтобы они не видели тебя вместе со мной.
Шемхет кивнула. Он подумал о ней, он всегда думал о ней.
Аран открыл дверь – та отчаянно заскрипела, словно очень давно никто не заходил внутрь. Шемхет шагнула вперед, Аран зашел за ней и закрыл за собой двери.
Печальное зрелище предстало их взгляду. Сады были покинуты, когда умерла Амитис, бабка Шемхет. Их просто заперли и оставили быть. За полвека все насосы пришли в негодность, все деревья погибли, истерзанные пустынными ветрами. Все занесло песком: и прекрасные некогда фонтаны, и квадратные бассейны, и арки, и остовы деревьев. Солнце нещадно палило и жгло, и от него не было спасения.
– Идем, – сказал Аран, – там есть павильон с крышей. В нем не так жарко и меньше песка.
Шемхет последовала за ним, задаваясь вопросом, часто ли он бывает тут, зачем он бывает тут. В павильоне когда-то бил фонтан, но теперь мраморно-синяя рыба, из пасти которой должна была литься вода, стояла одиноко, голо, словно вытащенная на берег. Аран сел на край фонтана, рядом села Шемхет.
Оба молчали, и молчание затягивалось. Шемхет хотела сказать многое, но слова не шли – так угнетающе подействовали на нее разрушенные сады.
– Вот что остается от великой любви, – проговорила она против воли. – Пустыня. Пыль. Песок. Один песок.
Аран ответил:
– И все же они бы от нее не отказались. Даже если бы знали, каков будет конец.
Они замолчали снова. Потом Шемхет спросила:
– Что ты…
– Да? – вскинулся он.
Но Шемхет не решилась продолжить. Сердце ее стучало, как бешеное. Все, все хотела она простить. Всему, всему она придумала
