Вербы Вавилона - Мария Воробьи
Шемхет и сглотнула, и вздрогнула, глядя на них: в то время, как город… но ей хотелось, правда хотелось есть!.. Она поскорее отвела глаза.
Валтасар встретил ее очень нежно, подошел к ней близко, и на лице его были только забота и доброта. Казалось, что злость и насмешка, которые Шемхет сначала почуяла, которые тяжело ее оскорбили, только примерещились ей. Теперь он был обходителен, любезен, смотрел на нее, как на единственного дорогого и близкого друга. И Шемхет почему-то захотелось ему понравиться… Даже не так: ей захотелось, чтобы он в ней не разочаровался.
– Ну что же ты не нарядилась, – негромко сказал Валтасар. – Как обычная дочь писца. Но у меня есть для тебя подарок.
Он махнул рабу, и тот с поклоном подал ему тонкую накидку, шитую золотыми нитями, украшенную по краям длинной бахромой. Нити основы были разных цветов, среди них попадались и красные. Накидка красиво блестела в свете факелов. В другой руке раб держал тунику, такой же тонкой работы.
– Надень их, – попросил Валтасар, очень ласково улыбаясь. – Вон там есть комната, где ты можешь переодеться. Это мой подарок тебе.
Шемхет неловко начала:
– Мне не пристало принимать…
Но Валтасар перебил ее:
– Глупости! Или мы не родня? Я же тебе двоюродный брат по матери, ведь моя мать – одна из дочерей великого царя Навуходоносора, Кашшая! В наших жилах течет золотая царская кровь. Видишь, у меня такая же бахрома, я нарочно повелел сшить именно так. Мы прежде почти не общались, но сестрица… Надень мой подарок, не отказывай мне, не обижай меня, ведь я родня тебе.
Шемхет почувствовала, что ее загнали в угол, но слова Валтасара были так искусны, так безупречно вежливы, так почтительны, что она не нашлась, как отказать. Но переодеваясь, ощутила внутри тревогу и страх перед Валтасаром. Он был очень силен в том, в чем она сильна не была: он умел говорить, казаться, вертеть смыслами, и Шемхет чувствовала себя беспомощной перед таким оружием. Беспомощной и беззащитной. Она велела себе держаться от него подальше весь вечер, пока не прибудет Набонид.
Когда она вышла из комнаты, рабыня проводила ее обратно к Валтасару. Во дворе собралось очень много людей, преимущественно мужчин. Они провожали Шемхет взглядами, и она поправила накидку. Ей казалось, что ткань такая тонкая, что тело просвечивает сквозь нее, и потому все смотрят. Но это было не так, конечно, – просто в свете факелов золотые нити пылали особенно ярко.
Валтасар сказал:
– Господа, у нас сегодня чудесная гостья! Моя двоюродная сестра, царевна Шемхет!
Он взял ее под руку и шепнул ей на ухо:
– Теперь не только мне, но всем видно, какая ты красавица.
Он провел ее по двору, словно она была его невестой. Он раскланивался со всеми, а Шемхет замедляла шаг и все хотела спрятаться у него за спиной: немыслимым ей казалось, чтобы ее запомнили и узнали.
Наконец, как только они отошли от последних гостей, Шемхет остановилась и сказала сухо:
– Я выполнила твою просьбу: я пришла на пир. Где Набонид?
– Отец пожалует позже. Но я хотел сделать тебе приятное, неужели тебе не нравится мой подарок?
Шемхет промедлила с ответом, и он продолжил:
– Повеселись пока! У жриц жизнь скучная. К тому же ты обещала мне спеть.
Шемхет кивнула, и он ее оставил. Она огляделась по сторонам. Хотела подойти к женщинам – с ними она чувствовала себя увереннее. Но женщин почти не было, а те, что были… Улыбались раскрашенными лицами, звенели золотыми браслетами и были скорее раздеты, чем одеты. Сидели рядом с мужчинами, касаясь бедрами их бедер, или вовсе у них на коленях. Шемхет отошла поближе к стене, сложила руки на груди, пытаясь отгородиться ото всего, и какое-то время это помогало.
Начали вносить новые блюда: финики, рыбу, дичь. Пиво, финиковое вино и дорогое виноградное. Люди пили и пили, и лица их становились все краснее, а глаза все безумнее. Шемхет следила за ними с любопытством: новый мир открылся ей, совсем непривычный и чуждый, но словно ставящий под сомнение ее однообразную, смиренную жизнь в трудах и служении. Оказывается, можно и вот так.
Музыка играла все громче, люди танцевали, ей предлагали то кубок вина, то невероятные кушанья на золотых тарелках. Шемхет от всего отказывалась, но каждый отказ давался все труднее и труднее.
В конце концов, откуда-то вынырнул Валтасар. Глаза у него пылали, он если и был хмелен, то лишь самую малость. И он показался Шемхет почему-то очень красивым.
– Тебе не весело? – печально спросил он, и Шемхет попыталась его заверить, что нет, с ней все хорошо.
– Возьми, вот, – сказал Валтасар и протянул кубок. – Это редчайшее вино из гранатовых зерен.
Шемхет замерла, а он сказал:
– Да ну что будет с тобой? Пей!
Тогда она протянула руки, чтобы взять кубок, но Валтасар переплел свои пальцы с ее и сам напоил ее красным терпким вином. Часть пролилась на подбородок, часть закапала накидку. Пятно побурело, словно старая кровь.
– Не переживай за наряд, – засмеялся Валтасар. – Я тебе еще подарю!
И внезапно затерялся в толпе, которая все колыхалась вокруг Шемхет. Она попыталась оттереть пятна, но не преуспела.
Шемхет была голодна, когда пришла сюда, и вино быстро ударило ей в голову. Один глоток, подумать только – один глоток!..
Пир плыл, набирая обороты, – Шемхет плыла вместе с ним. Она вдруг почувствовала, как ослабляются оковы долга и правил, в которых она сурово себя держала. Валтасар стоял рядом и смотрел на нее с очень ласковой улыбкой. Она вдруг улыбнулась ему – так, как от себя этого не ожидала.
Он все понял и засмеялся в ответ:
– Вот видишь!
Он отдал бокал рабу, а сам потянул Шемхет за собой, вытащил на самую середину комнаты и закричал, прерывая всех:
– Смотрите сюда! Это моя прекрасная гостья, царевна Шемхет! Спой мне, дорогая сестрица, спой о любви!
– Пусть споет про девственницу и двух демонов! – крикнул кто-то.
Шемхет не знала такой песни, но по смешкам и скабрезным намекам, поднявшимся в толпе, поняла, что она похабная. Она перевела взгляд на Валтасара, ища поддержки, – она среди всех знала только его, и сегодня он был внимателен к ней.
И он пришел к ней на помощь:
– Прекратите, вы! Разгалделись! Спой, Шемхет, о любви телесной, о празднике плоти, о том, как живем мы счастливо в этом подлунном мире!
– Я давно не пела о любви, – шепнула ему Шемхет. – Только о смерти.
– Но я очень прошу тебя, – нежно сказал Валтасар, – если не можешь петь о празднике плоти, так спой о великой и чистой любви, о любви небесной!
Раб подал ему лиру, которую Валтасар с неожиданным, почтительным полупоклоном передал Шемхет.
Тогда она коснулась лиры, обняла ее легко. Руки ее сами заиграли мелодию – ту, которую она слышала много раз в гареме, пока еще девочкой жила там. И это была история о любви, о такой любви, о которой просил петь Валтасар:
Они блуждают по саду – двое прекрасных,
Вечноцветущих и юных!
Вы оба спустились к саду,
В сад вы спустились,
Смолы благовонной собрали.
Твои влажные губы я взял во владенье,
Взглядом твоим овладел я,
В сад лунного бога Сина я пробрался,
Срубил я тополь, ибо пришел его срок.
Ищи меня среди тамарисков,
Как пастух овец своих ищет,
Как ищет коза своего козленка,
Овца – своего ягненка, ослица – осленка.
Украшены его руки,
Сладкозвучные губы его,
Как благоуханное масло,
Кувшин масла в его руке,
Кувшин кедрового масла на плече его…[8]
Ей хлопали. Валтасар, взяв ее под локоть, громко кричал:
– Это моя сестрица Шемхет! Какой талант! Какой голос и какая грация!
Она покраснела, ей хотелось снова улизнуть в свой угол, чтобы на нее никто больше не смотрел. Она испугалась, что Валтасар снова поведет
