Вербы Вавилона - Мария Воробьи
– Хорошо же. – Адда-гупи хлопнула ладонями по подлокотникам. – Я замолвлю словечко перед сыном. Не думай, впрочем, что он примет тебя с радостью, – он знает, конечно, о сыновьем столкновении и о тебе тоже знает. Но ты сможешь рассказать о своей беде. Я пришлю к тебе раба, когда Набонид будет готов говорить с тобой.
– Благодарю вас, – искренне произнесла Шемхет и сразу встала: нечто в тоне Адды-гупи сказало ей, что лучше поторопиться.
Она поклонилась старухе и направилась к выходу, но одна мысль почему-то терзала ее, и она не могла уйти, не выяснив правды.
– Вы за него вышли замуж? – спросила Шемхет, обернувшись на пороге комнаты.
– За кого? – не сразу поняла Адда-гупи. – А, ты про того поклонника? Нет. Его казнили. Жизнь за жизнь. Я вышла за третьего, за отца Набонида. Ты не так уж неправа, что пытаешься обуздать свои страсти. К несчастью, оба моих старших внука обуяны страстями и живут ими. У Арана страсти благородные, у Валтасара низкие, но разницы, в сущности, нет – и то, и то есть страсти. Иногда я боюсь, что через них они оба погибнут.
Лицо Шемхет дернулось, но Адда-гупи остановила ее прежде, чем та успела сказать что-то сочувственное:
– Не жалей меня. Я поплакала свое. Не только по жениху… А теперь я просто живу. Если старшие мои внуки не справятся со своими страстями, я буду горевать о них. Но все же у меня есть еще четверо.
Шемхет кивнула, а про себя подумала: неужели она станет такой же однажды? Такой же стойкой и сильной. Такой же холодной и жестокой.
Она тряхнула головой, стараясь забыть эту мысль, и действительно быстро ее забыла.
Но да, она станет. Только еще холоднее и еще жестче, чем Адда-гупи, потому что ей выпадет на долю больше страшных испытаний и меньше радостей, чем бабке Арана.
Набонид встретил ее очень любезно:
– Мне сказали, что ты искала меня. Зря ты не пришла напрямую, у меня всегда открыта дверь для наших жриц.
В нем было что-то от обоих старших сыновей – и это удивило Шемхет. Она думала, будто их различия происходят от двух разных матерей, а не от одного отца. Но в нем угадывался и Аран, и Валтасар, а ведь они были очень непохожи друг на друга.
– Я слышал о произошедшем. Мой управляющий своровал много зерна, вина, мяса и имел наглость позвать друзей, устроить пир. А мои сыновья обнаружили это. Какая низость! Я пригрел этого человека, а он так отплатил за мою щедрость и доброту!
– Но это не то… – начала удивленная Шемхет, но быстро прикусила язык.
– Мы раздали, конечно, все, что он украл, – с нажимом сказал Набонид. – И я велел высечь его плетьми и прогнать со двора. Жаль только, что мой младший сын сначала не разобрался. Он умный иногда, мой Валтасар, а иногда – совсем глупец. За эту глупость я его поучил. Но ты же не держишь зла на юношескую пылкость? Ему надо бы жениться, чтобы он остепенился. Чтобы научился отличать благородных девушек от тех, которые… неблагородны. Ты же не станешь порочить его перед родными будущей невесты?
– Нет, – сказала Шемхет сухими губами.
В дверях появился раб. Набонид оглянулся на него, потом снова повернулся к Шемхет:
– Вот и славно. Ты чудесная девушка. Я был рад видеть тебя. Заходи ко мне.
Шемхет сказала:
– Я хотела поговорить с вами о моих обязанностях жрицы.
– Хорошо. Но, пожалуйста, посиди там немного, – сказал Набонид, указывая на маленькую смежную комнату. – Много дел у меня, меня ждут, им я назначил раньше. Прошу простить, но тебе придется подождать. Во всем должен быть порядок, правда? Слово владыки многого стоит. Его следует держать.
Шемхет кивнула. От речи Набонида, как от речей Валтасара, у нее шли мурашки по телу: она понимала, что в этом они куда искуснее ее и, в отличие от нее, все время меняются, и меняют свои слова, и не видят в этом беды…
Она села в комнатке, отделенной от кабинета Набонида занавеской, и глядела, как к нему приходят люди – крестьяне, воины, ремесленники, и просят о многом – о домах, об устройстве детей, о справедливости, о возмездии, о рассрочке, о ссуде.
О хлебе. О хлебе просили больше всего.
Дай-накорми, все сам съем, никому не дам.
Каждого Набонид принимал очень ласково, брал за локоть, говорил вкрадчиво и сочувственно. Обещал мало, все больше утешал, но утешал умело – и все уходили просветленные, улыбающиеся, не понимающие пока, что ничего им не будет.
Шемхет смотрела на это с ужасом, а потом думала: хорошо, что это не ей надо решать, кого накормить, кого оставить умирать. Математика живых безжалостна, а математика мертвых милосердна.
Наконец поток просителей спал, но Набонид не звал ее. Он сел, уронив голову на руки, и казался очень усталым. Он, очевидно, забыл о Шемхет.
Она подошла к нему близко и спросила тихо, не осмеливаясь просить громко:
– А мертвые?
– Что мертвые? – громко переспросил Набонид, порывистый, нетерпеливый. Шемхет его таким никогда не видела – его, обычно вкрадчивого, тихого, взвешенного.
Его торопливость вынудила ее заговорить громко и прямо:
– Мертвых тоже надо кормить.
Набонид поднял на нее черные, удивленные глаза, в которых было что-то вроде смеха.
– Милая! Живых бы накормить!
И больше он ничего не сказал. И казался постаревшим на двадцать лет.
Шемхет стояла перед ларем с едой, перетряхивая то, что в нем лежало. Ключи были у нее и у Убартум.
Мало, мало, мало.
Она специально поела и попила, как следует, перед тем, как его открывать – боялась соблазна. Боялась себя. Но оказалось, что она не так голодна, как ощущала – безудержного желания съесть все припасы не возникло.
Что из этого она могла отдать мертвым?
Двадцать человек. Убартум, Шемхет, Айарту, семь молодых жриц, три служанки, три рабыни, два привратника, двое возничих. Двадцать человек – двадцать ртов. Если урезать их порции… Нет, нельзя. Вдруг голод продлится долго? Вчера Айарту сказала, что видит в смрадном дыме храмового очага конец горестей, и оставшиеся жрицы обрадовались.
Но не Шемхет. Она знала: горести заканчиваются по-разному. Будет ли конец горестей означать конец голода? Или просто прекращение страданий?
Чем дольше стояла Шемхет перед ларем, тем страшнее ей было делать выбор. Тем тяжелее становилась ноша, тем сильнее давила она на ее жреческие плечи. И тогда она, стыдливо, словно воровка, почти не глядя, выхватила пять фиников и две рыбешки. Замотала их в тряпицу, заперла ларь и, вернувшись в свою комнату, спрятала, развесив под платьем, – хорошо, что у нее есть жреческий плащ, который все скроет.
Шемхет чувствовала себя преступницей.
Она вышла из города – торопливо, боялась, что еду отнимут. Но никто не спросил, куда она идет, никто не почуял рыбного запаха. Шемхет перевела дыхание только тогда, когда прилично отошла от города. Кладбище было уже прямо перед ней: оно разрослось, очень разрослось за последние дни, у Шемхет дрогнуло сердце от того, как оно разрослось.
Жрицы приходили сюда раз в месяц, на новолуние, говорили с мертвыми, утешали их, особенно новых, чтобы им не было страшно в их новом бытии. Со жрицами обычно приходил один из привратников Дома Праха, но он отставал, оставался у ворот кладбища, не желая и не рискуя проходить дальше.
Шемхет любила эти прогулки. Она сидела между могилами, и пела, и разговаривала с ними. Рассказывала о том, какая славная госпожа Эрешкигаль и что неправильно бояться ее, ведь смерть – часть жизни. Могилы молчали, только ветер качал степные травы между ними. Но иногда Шемхет казалось, будто они отвечают. Иногда ей виделись белые призраки, но только она вставала, чтобы подойти ближе, как они таяли в ночном тумане. Может, это и были просто клубы тумана. Видения наподобие тех, что манят уставших путников в пустынях, обещая воду, зелень и покой.
Шемхет дошла до ворот кладбища и вдруг поняла, что жрицы, занятые мертвыми в храме, занятые голодом и страхом, пропустили уже два новолуния, и новые покойники оставлены без утешения и ободрения, а жизни их и так оборвались до срока.
Ей стало очень жаль их,
