Вербы Вавилона - Мария Воробьи
– Они перекрыли ворота Адада! Там не пройти! Они убивают всех, кого могут поймать! Они их едят!
Шемхет вздрогнула.
«Нет, – хотела сказать она, – вы ошиблись. Мертвые не убивают. Убивают живые. Живых надо бояться, а не мертвых».
Толпа шарахнулась куда-то в сторону и понесла за собой Шемхет, утратившую вдруг всю решимость. Ее вынесло на широкую улицу, оказавшуюся намного севернее, чем она думала. По ней скакал отряд вооруженных воинов во главе с офицером. Шемхет подумала, что это хорошо, они просто убьют тех, кто ест живых, просто убьют их во второй раз.
Она снова бежала, спотыкалась, шла, вышла на другую улицу. Там – неведомо откуда – оказался мертвец. Он был похож на дикого зверя, он бросался на людей. Но, в отличие от зверя, в его глазах было совсем пусто, разум, даже звериный, не вспыхивал в них. Мертвец кинулся на какого-то мужчину, вцепился в его руку зубами, мужчина взвыл, их окружили вооруженные воины. Шемхет было плохо видно – они, кажется, били мертвеца по голове, но это не помогало. Тогда один из воинов ударил мертвеца мечом по голове, но меч соскользнул, отрубив мертвецу руку по локоть.
Плоть, знала Шемхет, плоть, мертвая уже давно, легче рассекается, чем та, что перестала быть живой совсем недавно. Воины быстро разрубили мертвеца на части, но части продолжали сокращаться, двигаться, ползти к людям.
– В храмы! – раздался крик. – Они не могут войти в храмы!
Доносился он из совсем маленького святилища Дагона, бога-рыбы.
Многие ринулись туда, у ворот образовалась давка, кто-то истошно кричал:
– Ребенка! Ребенка прими!
Шемхет же, присев перед отрубленной, бьющейся, словно рыба о землю, ногой, начала напевать колыбельную песню. Но голос ее срывался. И на улице было шумно.
А главное – она уже почему-то не верила. Почему-то перестала верить, что это поможет.
Нога продолжала изгибаться, шевелиться, ерзать, и смотреть на это было почти невыносимо, тошно, словно Шемхет спала и никак не могла проснуться.
«Может, в Доме Праха, – подумала она, – может, если мы все запоем?.. Как они там? Живы ли? Сколько сейчас там, в мертвецкой, трупов?.. Намтар! Боги, Намтар! Он ведь так доверчив, он даже не подумает спрятаться…»
Шемхет встала и побежала дальше. Ей нужно во дворец. Ей нужно найти Намтара. И тогда они спрячутся в Доме Праха. И все будет хорошо.
Айарту шла к воротам Дома Праха.
В них кто-то колотил, методично, последовательно, через равные промежутки. Молоденькие жрицы испуганно жались друг к другу, но Айарту знала: это ее смерть стучится, пришла, наконец, за ней.
Привратник, разом утративший волю, пропустил ее, и Айарту взялась уже за засов, намереваясь его отодвинуть.
– Что ты делаешь, дура! – раздался крик позади нее. – Отойди от дверей!
Но Айарту тяжело налегла на железный засов, и он поддался. Она распахнула дверь своей смерти, приветствуя ее.
Перед ней оказалось трое восставших мертвецов – и Айарту даже удивилась тому, что успела их хорошо рассмотреть. Все трое были мужчинами, обгорелыми после пожара, – она сама некогда омывала их, сама рисовала им лица, сама кормила их и хоронила. А теперь они пришли за ней.
Они тянули к ней руки, они хотели, чтобы ей стало так же весело в их кругу, как им самим было, они не питали к ней зла, они были даже благодарны ей: она позаботилась о них, когда они только-только стали мертвецами и были растеряны, несчастны и напуганы.
И Айарту протянула им руки.
– Именем Эрешкигаль! – закричал грозный старческий голос откуда-то сзади. – Возвращайтесь в свои могилы! Именем пресветлой госпожи, вам не войти в ее храм! Вам не тронуть ее жрицы! О Эрешкигаль, луна пустыни, полуденное солнце! О Эрешкигаль, чистая соль земли! Упокой эти души, упокой эти тела в черных складках своего платья! Дай им утешение! Дай им твое сострадание! Коснись их лбов и успокой их мысли! Коснись их тел и сотри память о страданиях! О Эрешкигаль, великая мать, бездетная мать!
Убартум кричала молитву, самую первую молитву, что учили жрицы, что читали по утрам.
Она читала молитву, верховная жрица пресветлой госпожи, в ее храме, и протянутые руки Айарту встречали только пустоту. Мертвецы вскинули ладони, будто их что-то слепило, будто их мертвые глаза еще могло что-то ослепить.
Тогда Убартум, тяжело одолев несколько шагов до ворот, неожиданно сильной рукой рванула Айарту, втянула ее обратно. Она не рассчитала силы, и обе упали.
Привратник и молодые жрицы поспешно захлопнули ворота, задвинули засовы. Встали, бледные, белые, бескровные, подпирая собой тяжелые двери.
Убартум обняла худыми руками Айарту, качала ее, как младенца, как давно потерянную дочь.
– Что ты творишь, дура? Что ты чуть не наделала?
– Я видела смерть, – шептала ей в ухо Айарту, – я видела свою смерть сегодня, когда заплакал камень.
– Боги с тобой, дочка, – сказала Убартум, и лицо ее стало неожиданно нежным – а ведь оно как будто уже совсем отвыкло таким становиться.
Она оглянулась по сторонам.
– Ну какая смерть. Что за чушь. Она сюда не войдет. Я ей не позволю. Она не тронет моих дочерей, – сказала твердо Убартум, а Айарту вдруг всхлипнула. – Я вас никому не отдам, слышите?
Удерживая рыдающую Айарту, она оглянулась по сторонам, пересчитала всех и сказала:
– Одной не хватает. Где Шемхет?
И лицо ее, каменное, злое, печальное лицо ее – жрицы прежде не видели ее другой – вдруг дрогнуло и поплыло.
Шемхет так и бежала вместе со всеми.
Мертвецов становилось все больше – один, второй, третий. Все больше и больше.
Их убивали – пока убивали.
Шемхет вынесло на храмовую площадь. Дом Праха был недалеко, и она попыталась пробиться к нему, ей даже показалось на мгновение, что она видит открытую дверь. Но толпа несла ее в другую сторону, и у Дома Праха были мертвецы, их было так много…
– Зиккурат! – истошно завопил кто-то. – На стены! Зиккурат!
Шемхет вместе с толпой рванулась к главному храму.
Они бежали по лестнице, гонимые страхом, гонимые все увеличивающейся ордой мертвецов.
Шемхет слабо охнула, когда перед ней возникли ступеньки, пошатнулась, но все же устояла. Ее внесло толпой, как волной, на самый верх, кто-то истошно кричал, кто-то упал со ступенек, но Шемхет с ужасом смотрела, как мало на самом деле было живых, как быстро они закончились, как начались мертвецы. Они не заходили на ступеньки, а медленно добивали тех, кто остался на площади.
Наконец живых там не осталось.
Тогда мертвецы неплотной толпой выстроились вокруг зиккурата и одновременно, как по команде, подняли головы вверх.
Они стояли со всех четырех сторон, взяв зиккурат с живыми в беспощадное кольцо осады.
Апокриф
О любви богини смерти
Эрешкигаль собиралась на свадьбу.
Она велела принести туники всех цветов, которые только были на свете: рассветного, полуденного, закатного.
Она велела принести камни, которые только рождались под землей: изумруды, рубины, топазы.
Она велела принести цветы: те, что росли высоко в горах и в середине озер, те, что цвели раз в год, и те, что цвели еженощно.
Эрешкигаль велела испечь хлеба молодым, велела добыть им меда, велела сварить им пива.
Зачерствели хлеба, забродил мед, скисло пиво.
Эрешкигаль шла на свадьбу, поднялась вверх, в такую высоту, куда нет доступа смертным и смерти. Голова ее кружилась, а она шла прямо, твердо, гордо, зная, что хоть она гость званый, но нежеланный.
А он смотрел, все смотрел на нее.
Цветы засыхали в вазах, вино прокисало, еда протухала, одежда истончалась, каменья в уголь превращались, все разрушалось, когда Эрешкигаль шла по длинному залу, полному блеска и мрамора.
Боги смотрели на нее со страхом, недружелюбно – слишком она была чуждая, несла то, чего они и сами боялись и не понимали.
Боги были красивые. С глазами жестокими и забавляющимися,
