Вербы Вавилона - Мария Воробьи
Она стояла на вершине храма, а под ним бездны мертвецов – почему она так поступила, пресветлая госпожа Эрешкигаль? – готовились убить живых.
Шемхет остановилась. Она почувствовала вдруг, как непрочны стены зиккурата: что кирпичи их сложены слабыми людьми, что пальцы тех людей были тонкими и истлели в земле, что берега рек, откуда черпали глину, были вязкими и топкими, а кирпичи, несмотря на обжиг, помнили свое бытие илом речным. Каким непрочным миром теперь стал мир Шемхет!
И тогда она почти жалобно спросила:
– Может, ты пойдешь к роженице, а я к умирающему?
Чин по чину, умение по умению. Обмани судьбу.
Ашипту странно посмотрел на нее.
– Одна?
– А что такое?
– Жрица, ведь когда умрет, он, быть может, станет восставшим мертвецом.
Как ни странно, видимо, именно неловкость его речи объяснила ему то, до чего Шемхет сама не додумалась, и ашипту продолжил:
– Здесь есть стражники. Я спросил их капитана – начальник дворцовой стражи принял руководство надо всем. Нам выделили угол, и он прислал мне пятерых человек с хорошо наточенными клинками, чтобы расчленили тело, если он начнет подниматься. Но я хочу посмотреть и хочу, чтобы ты посмотрела. Быть может, мы увидим что-то, что поможет нам понять, почему они поднимаются и можно ли это предотвратить.
Они пошли к умирающему.
Дыхание его стало прерывистым, глаза закатывались. Он метался. Вокруг него стояли воины с обнаженными оружием. Все боялись его смерти – больше, чем обычно.
Шемхет протиснулась сквозь них. Один хотел было ее перехватить, но вовремя увидел черный наряд, темные узоры на накидке, знаки служения.
Шемхет села рядом с умирающим воином. Ей было страшно, но более страшным ей казалось, чтобы человек, даже такой, уже беспамятный, умирал без того, чтобы другой человек держал его за руку. Всякий должен быть оплакан.
Она взяла его за руку – та была уже ледяная и мелко тряслась. Шемхет смотрела на воина и только на него – так предписывала Эрешкигаль.
Пропали внешние звуки, пропали стражники, стоявшие кругом, пропал зиккурат, пропали полчища мертвецов на площади. Осталось только два человека: человек умирающий и человек, который держал его за руку.
Шемхет тихо-тихо запела колыбельную песню. Никаких слов в ней не было, только один звук, но это была колыбельная – колыбельная смерти.
Воин метался все сильнее и сильнее, а потом вдруг затих. Рука его вздрогнула в последний раз и обмякла.
«Он перестал страдать», – подумала Шемхет.
– Найди мир в теплых ладонях пресветлой госпожи! – громко крикнула она, и по рядам стражников прошла волна движения: они подняли оружие.
– Отойди, жрица, – сказал ашипту из-за их спин, – ты все сделала, теперь их черед.
Шемхет медленно обернулась на него. Ее работа только начиналась. Его надо было обмыть. Его надо было оплакать. Его надо было натереть маслами. Над ним надо было пропеть заклинания и молитвы. Помазать язык медом. Обернуть в чистую ткань. Уложить в землю – как ребенка укладывают спать. Больше никто этого сделать не мог.
– Иди, жрица, – сказал старший стражник. Глаза у него были ласковые. Старые и ласковые, словно он понимал, почему она задерживается у мертвеца – даже теперь. – Отойди, мы присмотрим за ним.
Шемхет встала и протиснулась сквозь них. Пошла рядом с ашипту, бесконечно оглядываясь, и видела – этими короткими взглядами через плечо – видела, как стоявшие напряженно воины вдруг задвигались, как они взмахнули руками, как раздались крики и лязги, как нечто короткое и страшное полетело с зиккурата.
Части тела, это были части тела того, кого она только что убаюкивала.
Шемхет отвернулась. Она чувствовала, как ее пронизывает дрожь, но продолжала следовать за ашипту.
Он спросил:
– Ты поняла что-нибудь?
Но Шемхет и думать забыла о том, чтобы что-то высматривать. Она ответила:
– Нет, ничего. А ты?
– Нет.
Вскоре они подошли к навесу, который соорудили женщины. Гашера лежала под ним, дышала часто и плотно, выгибаясь в схватках, словно одержимая.
– Ты пришла, – сказала она Шемхет. – Я и забыла, как это больно. Где блуждает моя душа, когда тело крутит судорогой боли?
– Там, где ей не больно, – Шемхет сказала то, что надо было сказать.
Но Гашера не услышала – новая схватка, словно волна, накрыла ее. Лицо ее искажалось такими гримасами, какие раньше Шемхет сочла бы невозможными.
– За что нам это, Шемхет? Почему мы так страдаем, рожая наших детей, а потом они рождаются мертвыми? – прошептала Гашера, когда схватка схлынула. Но Шемхет не знала, как ответить, и промолчала. А Гашера снова выгнулась и забыла, конечно, о своем вопросе.
Ашипту сидел у ее ног и в пыли пальцами чертил защитные знаки – у него даже не было чистой соли. Шемхет знала, что есть особые заклинания для облегчения родов, но самих заклинаний не знала, и ашипту тоже, видимо, не знал. Вокруг суетились другие женщины – кто-то давал воды Гашере, кто-то утирал ее лицо от пота.
Гашера уходила во тьму боли все чаще и на все большие промежутки времени. Это было похоже на смерть, на умирание: такое же время тьмы, изредка перемежающиеся светлыми периодами. Ногти Гашеры изо всех сил впивались в руки Шемхет, словно когти, и жрице казалось, что она борется со львицей.
– Я больше не могу. Я хочу умереть, – говорила Гашера. – Пусть кто-то убьет меня. Я больше не могу. Убейте меня. Я больше не могу.
Она все повторяла и повторяла эти слова, и чем дальше, тем больше они сливалась, и различить их уже можно было с большим трудом. Шемхет радовалась, что это не она рожает, что это не она принимает ребенка, а только держит за руку мать. Но даже спина Шемхет взмокла от пота.
Потом была кровь, слизь, страшная животная бездна рождения, нечеловеческие – уже – вопли роженицы, нечеловеческие – еще – крики ребенка.
Девочку обтерли, обернули, подали матери.
Шемхет смотрела на новорожденную и только на нее: так предписывала Иштар.
Вокруг было нехорошо, грязно, пахло соленой и железной родовой кровью, но Гашера смотрела только на ребенка. Шемхет тянуло спросить, хочет ли она теперь умереть, или это прошло, но Шемхет сдержалась.
Кровь кое-как оттерли, роженицу перенесли с ребенком в другое место, жрецы Мардука вынесли им одеял на ночь. Внутрь их не пустили: Гашера своими родами истончила пространство между мирами, и она, оскверненная кровью, не могла войти внутрь храма без очистительных молитв. Во всяком случае, в первый день.
Шемхет оставалась с ней. Не как жрица, но как женщина.
Легли они спать, укутанные, закрытые от ветра, но все же на самой вершине зиккурата.
Ребенок был очень слаб, и мать тоже была слаба.
Шемхет сидела подле них, думала, закусив губу, что некому провести необходимые обряды, отогнать демонов, прибавить сил, очистить роженицу от скверны, очистить само место… Ашипту прочитал заклинания, но этого было мало, а жрицы Иштар на зиккурате не оказалось. Они, должно быть, все в храме, раз в храм мертвецы не входят. У них большой храм и еды много, и людей спрятать можно много. Хорошо, впрочем, если Бей-Аситу успела уехать…
Мысли Шемхет перекидывались на Дом Праха, но она запретила себе думать об этом. Она сидела и дежурила – ей все равно не спалось. Гашере, кажется, стало получше – дышала теперь ровнее. А вот ребенок… Шемхет не видела прежде таких маленьких. Она, конечно, ходила к Намтару, но что такое всего несколько часов в неделю?
Сон новорожденной девочки был похож на смерть. Шемхет хотела разбудить одну из женщин, но сдержалась. А что, если младенец умрет прямо тут? Оживет ли она мертвецом? Попытается ли разорвать свою мать? Но у нее не хватит силы… Но вдруг…
Девочка была очень белая, глаза ее казались запавшими, а движения груди были такими незаметными, легкими, что казалось, словно она и вовсе не дышит.
И Шемхет продолжала глядеть на нее. Она так устала и, когда увидела какое-то движение, решила, будто ей померещилось. Но потом что-то темное мелькнуло снова,
