Вербы Вавилона - Мария Воробьи

сожгло бы ее. Воды земли отравили бы ее. Земной воздух терзал бы ее грудь изнутри. А еще… Еще она, воплощение смерти, своим приходом к людям уничтожила бы весь род людской.

Она звала, звала его – и до людей доходили ее мольбы. Но люди не понимали их.

Он понимал, понимал ее – но не мог прийти. И ее плач, тихий, надрывный, бесконечный плач терзал его душу и сердце.

Так и были они, так и жили они, разделенные – пресветлая госпожа Эрешкигаль и ее муж, бог Нергал.

Шемхет, измученная их страданием, открыла глаза. Она смотрела прямо перед собой и понимала, теперь только понимала, почему мертвые неспящей армией окружают зиккурат. Почему они разрывают живых. Мертвые – не гнев Эрешкигаль, но лишь ее скорбь, одиночество, боль утраты. Она не хочет смерти людям, но хочет Нергала назад. Это крик, ее беззвучный крик. Это ее мольба о помощи.

Надо вернуть ей Нергала. Надо освободить его, чтобы он вернулся к ней, чтобы она перестала так страдать, а люди – умирать из-за этого страдания.

Но Нергал теперь – тень Намтара. Как отделить человека от тени? Как освободить плененного бога?

– Нет, – прошептала Шемхет вслух, а потом вскрикнула: – Нет!

Ведь единственный способ разделить человека и бога – это убить человека.

Зиккурат, горящий огнями храм, был заполнен людьми. Люди спали во внутренних помещениях, на его площадях. Жрецы выкатили бочки, полные воды и вина, вытащили все запасы, что у них были – но людей было так много, что бочки и запасы таяли на глазах, хоть никто и не ел досыта, и не пил допьяна, так, только губы мочили.

Шемхет обходила стражников, заглядывала в лицо каждому, искала – и нашла.

– Аран?

Он обернулся. Лицо его было белым и горьким. Он словно ее не узнал, кивнул ей и прошел мимо. Но потом замедлил шаг и обернулся.

Спросил, словно вспоминал что-то из прошлой жизни:

– Шемхет?

Она сделала к нему пару шагов. Видеть его, а также то, что он тоже увидел ее, было и радостно, и больно. Но больше радостно, чем больно. Она ничего не смогла сказать, только смотрела на него.

– Хорошо, что ты жива, – сказал он ровно. – Хорошо, что ты здесь.

– Аран, мне нужно поговорить с тобой.

– Я думал, – сказал он, мучительно глядя на нее, – что Шемхет, дочь Амель-Мардука, не знает и никогда не знала Арана, сына Набонида. Что Шемхет просила Арана навсегда оставить ее. Я думал, что Аран сломал себя через колено, что Аран вытащил свою душу и бросил ее на съедение псам – лишь бы выполнить просьбу дочери царя.

Ей стало тяжело дышать, и она выдохнула:

– У меня есть важное дело к тебе.

– Что было бы, если бы Аран, сын Набонида, сейчас бы сказал, что никогда не знал и не знает жрицы Эрешкигаль? Что ее имя стерлось из его памяти? Что он никогда не любил ее, никогда не страдал за нее? Что он никогда не запомнил бы ее имени и что взгляд бы его скользил мимо бы ее лица равнодушно? Что было бы?

– Тогда сердце жрицы Эрешкигаль разорвалось бы от горя…

– Так мог бы сказать сын Набонида, если бы был жесток. Но Аран не так жесток. Но, Шемхет, – сказал он, и голос его смягчился, – потом. Мне надо проверить караулы. Я проверял их час назад. Но люди изверились, и мне кажется, на западной стене уже отчаялись. На запад заходит солнце, и ночь там тяжелее всего. Нельзя, чтобы в карауле стояли отчаявшиеся люди.

– Это важно, – сказала Шемхет.

– Потом, – нахмурившись, повторил он. – Хватит ли нам дождевой воды? Ты не могла бы просить Эрешкигаль, чтобы она прислала нам еще дождя?

– Пресветлая госпожа не заведует дождями.

– Верно, – и он отвел глаза. – Отпусти меня, царевна. Иначе я задам вопрос, который задавать нельзя…

Шемхет молчала, и он продолжил:

– За что она карает нас? Вот видишь. Я не хотел его задавать – и задал. Но ты не знаешь. Даже верховные жрецы не знают.

Тогда Шемхет шагнула к нему ближе, взяла за руки, потянула, чтобы он наклонился, и шепнула ему:

– Я знаю, как остановить это.

– Как? – спросил он также шепотом, но без надежды, и Шемхет поняла, что он пока не верит ей и что от ее ответа зависит все.

– Бог слился с человеком, и есть лишь одно средство разделить их, – прошептала она.

Он внимал, неподвижно и грозно нависая над нею.

– Нужно убить человека, – совсем тихо сказала Шемхет.

– Почему ты шепчешь об этом? Почему не расскажешь всем?

– Потому что его нельзя убивать. Это ребенок. Очень, очень особенный ребенок.

Аран все смотрел на нее, и голос Шемхет дрогнул:

– Но у меня нет выбора. И я его убью.

И тогда Аран склонился еще сильнее и вжался растрескавшимися губами в ее сухие губы – не то поцелуем, не то прощанием.

И Шемхет поняла: только сейчас он ей поверил. Поняла, потому что в его поцелуе почувствовала то, что было давно уже мертво, что должны были убить – смерть Амель-Мардука и его безымянного сына, их постыдная встреча на пиру у Валтасара, ночь в храме Иштар, нашествие мертвых – и годы, беспощадные годы порознь. Может быть, лучше было, если бы оно так и осталось мертвым – то, что связывало их.

– Я найду тебя ночью, – сказал он тихо. – Подходи к внутренней лестнице. И расскажешь мне все.

День прошел быстрее, чем думали оба.

Они теперь стояли тихо, близко, словно любовники под звездами, и проходящие мимо воины ухмылялись бы, глядя на них, если бы имели на то силы. Еще месяц назад эти слухи могли составить славу Арана и позор Шемхет, но многое изменилось за последний месяц.

– Тебе не нужно будет этого делать, – сказал ей Аран. – Я учился сражаться с семи лет. Я взмахну рукой – и он умрет легко, без страха и без боли. Как срезанный мак.

– Это моя вина, – ответила Шемхет, – мне жить с ней. Я хочу искупить ее, приняв все последствия. Но мне нельзя думать только о себе. Легко, как срезать мак… А ты? Что будет с тобой после этого? Даже если тебя не казнят потом – как ты будешь с этим жить?

– Нам надо бежать, – сказал он, глядя поверх нее, – они не знают тебя, как знаю я, они не поверят тебе, они не разрешат мне идти с тобой, ведь воины на вес золота. Нет, нам надо бежать. Все решат, будто мы бежали из трусости. Они скажут, что Аран, сын Набонида, начальник дворцовой стражи, бросил свой долг, презрел свои клятвы и позорно бежал, взяв с собой женщину и золото, оставив своих людей умирать.

– Не ходи, – жалобно попросила Шемхет. – Увидев, что ты дрогнул и бежал, не изверятся ли они? Дождутся ли конца? Или бросятся в кипучее море мертвых со стен зиккурата? Ты должен быть здесь. Я выйду одна. Просто вели выпустить меня.

– И далеко ты уйдешь на заклинаниях? Нет, – сказал Аран сурово. – Мы пойдем вместе. Если мы выживем… У моего отца есть еще четверо сыновей, и почти все они хорошие воины и достойные люди. Он не обеднеет от потери одного.

– Где твой отец сейчас? – спросила тихо Шемхет.

– Они были за городом. Дом укреплен, у него толстые стены, и там много слуг и рабов.

Они помолчали. Потом Аран сказал:

– Отправимся на четвертой страже, на рассвете. Мертвым все равно, а нам нужен свет. Я соберу людей, которых смогу. На страже будет стоять отряд, который верит мне. Они пропустят нас. Все еще будут спать и не смогут нас остановить.

Шемхет кивнула, повернулась, чтобы пойти прочь, но оглянулась на Арана и спросила то, что, быть может, спрашивать не следовало:

– Если ты падешь, кто защитит твоего отца? Кто унаследует ему? Кто защитит Вавилон?

– Валтасар, – твердо ответил Аран, и оба поежились, словно холодным ветром повеяло на них.

Это была правда, и она потом сбылась. Оба они не знали об этом, но догадывались, ибо Валтасар – злой – Валтасар – распутный – Валтасар – развращенный – станет последним воином Вавилона и умрет, защищая его.

Аран добавил:

– Клянусь, царевна, ты доберешься до мальчика,