Вербы Вавилона - Мария Воробьи
Она встала, зашла ему за спину и тихо-тихо достала свой кинжал. Положила руку на кудрявую голову, запустила ладонь в середину волос, ухватилась за них крепко, но пока не больно, шепнула тихо:
– Смотри на дверь.
И резким взмахом кинжала разрезала ему горло – от уха до уха.
Он дернулся в ее руках, кровь хлынула потоком. Шемхет пошатнулась – и тут ее отбросило в угол, ударило о стену безжалостной невидимой волной. Она сползла на пол.
Намтар упал, сложился, как игрушка, а над ним рос, ширился, пламенел, обретал плоть бог.
На него нельзя смотреть, или выжжет глаза – Шемхет знала это и все же не могла отвести взгляда. Она видела его лицо – тысячу изменяющихся лиц. Он заполнял собой все пространство, и, хотя был лишь немного выше обычного человека, взгляд Шемхет не мог охватить его полностью, как слабый смертный разум ее не мог понять его полностью.
Но вот он застыл и перестал меняться, и посмотрел прямо на Шемхет.
Тогда она закричала – ей казалось, что тело ее вспыхнуло, как сухой тростник. Но тотчас пожар погас, и боль прошла.
– Я сделал это, чтобы ты могла выносить мое присутствие. Чтобы ты могла смотреть на меня. – Голос его звучал в голове Шемхет уже не тысячей, а сотней голосов, но она схватилась за голову.
Она смотрела на него, и он был бог, и она знала: это редкая честь – видеть бога, слышать его, внимать ему. Но взгляд ее сползал к мальчику, лежавшему у ног Нергала, и боль была сильнее чести.
– Ты права, – неожиданно опять зазвучало в ее голове, – так не годится.
Бог наклонился над мальчиком и поднял его.
Маленькое тело Намтара лежало на его руках так, как никогда не лежало на руках отца. Бог протянул одну из рук – они то пропадали, то появлялись, – и погладил его по шее.
Лицо Намтара разгладилось, пропала страшная рана, и стало казаться, что он не умер, а просто спит. В сердце Шемхет вспыхнула отчаянная, упрямая надежда.
– Нет, – сказал Нергал, и Шемхет снова схватилась за голову, – я могу исцелить тело, но от смерти я не воскрешаю. Он умер, Шемхет, дочь Амель-Мардука и Сарры. Он окончательно умер для жизни на этой земле. Но я отнесу его туда, где следует быть всем мертвым. Смотри на это – вот мой дар – смотри до самого конца, и ты не захочешь больше шагнуть с Великой стены.
Под ногами у Нергала возник водоворот, он все ширился и рос – ниже этажей дворца и башен, ниже земли, туда, где стоял черный ледяной дворец.
Шемхет цеплялась пальцами за пол, за стену, ей казалось, что водоворот затянет и ее, но он, хоть и разверзся у ее ног, не тронул ее. Послышался стук, где-то там, за пределами дворца: то пали безгласно стоявшие мертвецы. Злая сила покинула их, и они уснули навсегда, как прежде спали до начала времен и как будут спать после их окончания.
И она смотрела, как бог спускается во тьму с мальчиком на руках, и тьма расступается перед ним. Демоны кланялись ему, и тени распластывались по земле в почтении. И сама плоть тяжелого камня расходилась перед ним, и тьма рассеивалась, не смея прикоснуться к его ногам.
Прекрасная женщина с белыми глазами – пресветлая госпожа, царица Эрешкигаль, – стояла и ждала его. Она протянула руки – быстрые белые руки – и нежно прижала Намтара к груди, поцеловала его в лоб.
Он открыл глаза и был уже не похож на человека, ибо воскрес к жизни новой.
А пресветлая госпожа Эрешкигаль, некогда бездетная богиня смерти, держала его крепко, как мать, нежно, как мать, счастливо, как мать, потому что он стал ей сыном – отныне и навечно.
Апокриф
О падении Вавилона
Пал, пал Вавилон, город великий!
Время и испытания посеребрили пряди на голове Шемхет.
Она была теперь Убартум, верховной жрицей Эрешкигаль.
Она отправляла обряды в честь Начала года. Был большой праздник, и Шемхет радовалась вместе со всеми своими жрицами в тот день.
В тот день, когда пал Вавилон.
Косоглазая рыбачка, дурочка-девочка, не пошла на праздник, а сидела у Евфрата, ловила себе рыбку на ужин. И увидела странное: как река обмелела в один миг. Обнажилось дно ее, и ошалело бились о дно рыбки.
Повезло дурочке!
Она и бросилась их собирать. А потом видит: идет войско по высохшему руслу, тихо-тихо, на цыпочках. И доспехи их не блестят, и оружие их не бряцает, и кони их не дышат, и люди их молчат.
Повстречались девочка и войско.
Тогда один из воинов взял ее на руки, да и поднял высоко вместе с рыбой в руках, посадил на берег. На чужом наречии велел ей домой идти и никому о них не рассказывать.
А она поняла. Она пошла домой, рыбку зажарила и съела, и никому про персов не сказала, потому что была еще и немая.
Пал, пал Вавилон, город великий!
Пал, пал Вавилон, город великий, яростным огнем блуда своего напоивший народы и земли!
Тащили женщин за волосы.
Пал, пал Вавилон, город великий, жилище бесов и пристанище злых духов!
Пал, пал Вавилон, город великий!
И такое ликование было по всей земле, такой радостный крик вырывался у людей при этом известии – от сарматских степей до египетских песков – пал, пал Вавилон!
Воздайте ему так, как и он воздал вам, и вдвое воздайте ему по делам его; в чаше, в которой он приготовлял вам вино, приготовьте ему вдвое!
Мера твоих злодеяний переполнила чашу божьего терпения.
Ты был не таков, как мы, ты был лучше нас, ты был – так претерпевай теперь муку смертную, в крови, в грязи, в копоти сожженных твоих храмов!
Сколько славился он и роскошествовал, столько воздайте ему мучений и горестей.
Пал, пал Вавилон, город великий!
В сердце каждой битвы клубится тьмой измена. В падении каждого царства есть человек, который откроет ворота.
Никто не любил Валтасара, а Валтасар был способный воин. Валтасар был жесток, распутен, надменен, но Валтасар был верен – от рассвета и до заката, а потом и целую ночь.
Валтасар бил кнутом Вавилон, смеялся над ним, но был готов умереть – и умер – за Вавилон.
На переправе великой реки, на мосту над бездной, на широком мосту через Тигр сошлись две армии. Схлестнулись две волны, две стены, две армии: время одной подходило к концу, время второй только начиналось.
Падали воины в Тигр Великий, и волна всех забирала.
Отважно сражался окруженный и преданный Валтасар, и взял он в руки знамя отца, знамя Вавилона, и задавили его щитами, и сдернули знамя с древка, и бросили его под ноги, и вытирали об него сапоги.
Изуродованное тело Валтасара бросили без погребения.
Узнав об этом, плакала Шемхет и пела ему, павшему в степи, с высокой башни, чтобы он, обидчик ее – но и защитник ее, – уснул спокойно.
Он принес ей браслет – золотой браслет Арана, – сразу после возведения на царство Лабаши, принявшего имя Лабаши-Мардук. Сунул неловко в руку, ничего не сказал, но Шемхет поняла: это было и признание, и скорбь. Она надела этот браслет и никогда не снимала.
Пела Шемхет Валтасару.
И ветер подхватил эту песню, и ветер принес эту песню к кровавому месиву, что осталось от Валтасара, и дух его, неспокойный, измученный, ушел в Страну без Возврата – спокойно и не оглядываясь.
Остался один Набонид: став царем после смерти Лабаши-Мардука, он, чьи ноги были в пыли, в недобрый час стал царем Вавилона, последним царем Вавилона.
Всех сыновей пережил, и последнего – Валтасара, которого сделал своим соправителем, младшим царем.
Рад ли ты теперь, Набонид?
Против всех семи ворот встали орды персов, а против восьмых ворот Вавилона встал отряд предателя Угбару, вавилонянина Угбару.
О, будь он проклят в веках – он, клятвопреступник!
Кто был Угбару? Был ли он мальчик? Был ли он старик? Был ли он конюший? Или царевич? Только имя осталось в веках: Угбару – тот, что открыл ворота. А еще осталось в веках то, что он был вавилонянин.
Ворвались дикие орды, залили кровью золотую мостовую, синие, лазурные – как небо – ворота разрушили. Промчались метеором по улицам,
