Вербы Вавилона - Мария Воробьи

как серебро, ни волоска черного не осталось. Руки и лицо ее покрыла сеть морщин. Годы сделали Шемхет еще суше и тоньше, чем раньше, и она иногда с удивлением смотрела на свои руки, похожие на птичьи лапы.

Шемхет шла по пустыне, за спиной у нее была большая сума, а в ней – восемь песен о последних годах Вавилона. Шемхет собрала их, зазубрила наизусть, надиктовала их, а писец написал и после обжег в печи, чтобы сделались они закаленными. Шемхет начала в тот день, когда пал Вавилон. И когда последний черный волос упал с ее головы, тогда и последний знак она поставила в своем труде.

Она повязала котомку за плечи, налила в бурдюк воды и пошла в пустыню. Там, знала она, стоит золотой храм, и песок его не заметает, и ветер его не раздувает, и солнце его не разрушает. Шемхет знала, что идти до него три дня и три ночи, и взяла себе воды на три дня, потому что знала: обратно ей не дойти.

Мягкая рука была у Кира Второго, обманчиво нежная.

– Ничего не изменится, – говорил персидский царь, – ибо я освободил вас от гнета Набонида и его сына Валтасара! Ничего не изменится, я чту Вавилон, Вавилон – великий город! Видите, всего лишь два дня его грабили – а потом я прекратил грабежи.

Шемхет, закутанная в белую накидку, некрашеную накидку, так и шла по пустыне. Тихо стукались друг о друга глиняные таблички в мешке за ее спиной.

Она хотела их положить на алтарь храма. Чтобы нетленными стояли они тысячи веков. Чтобы, когда царства Лидийское, Персидское, Иудейское обратятся в прах, как обратился Вавилон, и придут новые народы и захотят узнать правду о нем, – чтобы они смогли узнать эту правду от тех, кто жил, любил, страдал в Вавилоне. А не от тех, кто покорил Вавилон, не от тех, кто Вавилон разрушил.

– Я только посажу своего сына на ваш престол, – говорил персидский царь, – ваш прошлый царь тоже был пришлым, отец Набонида пришел с севера в пыльных сандалиях. Он не был плоть от плоти Вавилона.

«Нет, – тихо, про себя, возражала ему Шемхет, – Набонид был плоть от плоти Вавилона, кровь от крови Вавилона. Он вырос нашим, он жил по нашим законам, он молился нашим богам. Он был жесток – как мы. Он был справедлив – как мы. Он отдал Вавилону своих сыновей, потому что все они приняли смерть, защищая царство. А твой сын не будет нам хорошим царем, потому что не станет как мы. Мы станем как он».

Она шла и шла, и солнце жгло ее покрытую голову, и тяжелый мешок оттягивал плечи. Шемхет потрескавшимися от зноя губами шептала молитвы Шамашу, богу солнца. Он мог скрыться за облаками и сделать ее путь легче. Но он не отвечал. Должно быть, он тоже ослабел и захирел, как и весь Вавилон.

Слабы становятся боги покоренного народа.

– Только персы отныне будут занимать все должности, – говорил персидский царь. – Хотя я чту Вавилон, время его прошло. Если хотите – становитесь персами. Или иудеями. Вам тогда будет не больно. Надо только вовремя сказать: «Я иудей! Я перс!», – и все, страдания будут исторгнуты из вас. Та ваша часть, что была вавилонской, умрет и будет отторгнута вашим же телом. Но вырастет новая часть! Вы станете сыном или дочерью другого народа, и боль Вавилона никогда не проснется в вас. Вы будете говорить на нашем языке, петь наши песни, нашими именами называть детей!

Но пятидесятилетняя Шемхет не могла уже сказать себе такое.

«Я жила царевной вавилонской и жрицей вавилонской. Не к лицу мне теперь называться персиянкой или иудейкой».

Она думала еще, что если бы Намтар остался жив, он бы уже вырос. Он бы мог бросить царю персов вызов. Она засыпала и просыпалась с этой мыслью. И однажды он приснился ей – взрослый, прекрасный, совсем непохожий на человека. Он стоял у трона Эрешкигаль. Он брал души за руку и подводил их перед лик пресветлой госпожи. Взгляд его был внимательным и сострадательным. Шемхет проснулась тогда в слезах.

Шемхет шла, шла по пустыне. День она шла, а к вечеру упала. Она попробовала развести огонь – холодные ночи были в пустыне. Но пальцы ее не слушались, дрожали, а тот хворост, что она смогла собрать, не хотел разгораться.

Тогда она села и заплакала.

– Прости меня, отец. Простите меня, сестры и жрицы. Прости меня, Аран. Прости меня, пресветлая госпожа Эрешкигаль. Я не могу сохранить память о вас. У меня нет на это сил. Всю жизнь у меня были силы, но теперь их больше нет. Всегда я вставала и шла вперед, на встречу со своим долгом, но сегодня я уже не могу встать. Простите меня.

Она упала на песок и долго плакала в бессилии, а потом уснула. И снилось ей, что прекрасная, как прежде, как была от начала времен и какой будет до их конца, госпожа Эрешкигаль накрыла ее своим плащом.

Шемхет проснулась от того, что свет резал ей глаза.

Она подумала, что пережила ночь, но потом оказалось, что это горит костер. А напротив нее сидел человек в воинском облачении Вавилона. Таком, которое она уже не видела лет пятнадцать…

Он сидел неподвижно, прямо напротив высокого костра, и языки огня заслоняли его от взгляда, Шемхет не могла рассмотреть его лицо.

– Спасибо тебе, – сказала она, – ты спас меня от смерти в пустыне. Только мне нечем отблагодарить тебя, у меня ничего нет. Только вода и таблички со сказками.

Он поднял руку и указал на ее запястье, на котором висел браслет Арана. Шемхет всегда прятала его, но тут он выскользнул из-под одежды.

– Я не могу отдать тебе его, – сказала она, помолчав, – я поклялась никогда с ним не расставаться. Ты спас мне жизнь, но эту вещь я ценю выше, чем мою жизнь, которой так мало осталось.

Странное дело: она не могла никак увидеть его лица. Она наводила взгляд на него, но взгляд соскальзывал, как заговоренный.

Но он никак не опускал руки, и она разглядела что-то золотое на его запястье. Браслет, это был такой же браслет, как у нее, парный браслет к ее браслету!..

Шемхет встала, обошла костер, села прямо возле него и посмотрела ему в глаза. В этот раз ничто не уводило ее взгляд, но, уже обходя костер, она догадывалась, что увидит.

Ему осталось навечно тридцать три года. Он их не преодолел. Так и остался навеки в зените своем. А Шемхет было уже пятьдесят. Но она протянула к нему руки, обвила его, не дыша, влезла ему на колени, прижала к груди, как давно погибшего отца, как вечного возлюбленного, как нерожденного сына.

Он остался таким, каким был до смерти – черноволосым, кудрявым, с неровной линией губ, очень высоким и сильным. Только глаза у него были почти белые теперь, а не черные.

И он был холодный. Совсем холодный, как мраморная статуя.

Он не обнял Шемхет, не подал вида, что узнал ее.

Она смотрела на него. Все эти годы она не могла вспомнить черт его лица. Они начинали расползаться, как только она хотела их вспомнить. Какой был нос? Может, с небольшой горбинкой? Как будто да. Но стоило ей запомнить нос, как начинали ускользать глаза. Это было ее проклятье – проклятье оставшегося жить. Проклятье забвения, что сильнее даже любви.

Правая рука его была чужой рукой. Ноги его были чужими ногами. Тем, что когда-то собрал ему Валтасар. Но лицо его осталось прежним.

И теперь она смотрела на него вблизи, в упор, и удивлялась прежнему своему беспамятству – вот же он, вот он каков! И не мог быть никаким другим.

И Шемхет, медленно умирая между жаром костра и льдом его тела, все никак не хотела закрывать глаза, чтобы не забыть его снова. Но усталость взяла свое, и она уснула, и снилось ей, что она львица, бегущая по пустыне, и от лап ее не оставалось следов на песке, а с морды ее стекала кровь.

Проснулась она со странным ощущением: будто плыла в лодке. Она открыла глаза и увидела, что мертвый Аран несет ее на руках. Дневная жара набирала обороты, но от нетленного тела Арана исходил смертный