Вербы Вавилона - Мария Воробьи
Ворвались – грязной пеной морской – на храмовую площадь. Расплескались.
Схватили поседевшего Набонида, привели под очи царя персов Кира.
Сказал Кир:
– Сегодня радостный праздник, ибо пал великий город, а я, Кир, стал ему покорителем. Вписано навечно имя мое в небесные скрижали, и долгие поколения будут помнить меня – укротителя дикого зверя, чудовища по имени Вавилон. Ты был ему последним царем, так скажи мне, как царь царю: чего ты хочешь? Видишь, как я милостив!
Набонид ответил:
– О царь! Я милости не жду. И даже о быстрой смерти просить тебя не смею. Сыновья мои, все мои сыновья, ушли в ту землю, откуда не возвращаются, а дочерей у меня нет. Разве что за мать мою попросить тебя? Она совсем стара, она уже не помнит ничего и не понимает. Ей кажется, будто она пятилетняя девочка, которой этой ночью приснилось, что ее сын станет царем Вавилона. Не оставь мою мать, царь Вавилонский.
Кир смотрел на него темными, как маслины, глазами:
– Нет, Набонид. Я не боюсь, что ты восстанешь, такие, как ты, не восстают. Они хитростью, посулами, коварством берут власть. Ты будешь жить – в том милость моя. Тебе вырвут язык – твой бархатный язык, которым ты лил яд в уши стольких царей. Тебе вырвут язык и сошлют тебя вместе с матерью в дальнюю провинцию. И ты будешь жить там почти свободно, в большом доме со сладкими финиками. Калека не может быть царем, нам ли не знать? Ты сам уже стар, Набонид, а ведь такие, как ты, поднимаются наверх очень долго. Тебе будет уже не подняться. Но люди, зная, что я мог убить тебя и не убил, будут славить мою доброту.
И сделали, как он сказал.
Расплескались персы по Вавилону, покоренному, стоящему на коленях Вавилону.
Пьяный, шальной от удачи, от предчувствия награды, Угбару – да будет проклято имя его! – на беду свою въехал на коне в первый же храм, попавшийся ему.
Ему бы войти в храм Мардука, где золото, словно подземные воды, плещется и блестит в подвалах. Ему бы войти в храм Иштар, где прекрасные жрицы в синих одеяниях блещут глазами и телами.
Но он въехал в храм Эрешкигаль.
Задавил копытами боевого коня обоих привратников. Ворвался внутрь. Увидел пятнадцать женщин в черных одеяниях, что стояли, плотно прижавшись друг к другу.
– Которая из вас верховная жрица? – сказал Угбару.
О, он знал обычаи Вавилона! О, он знал порядки! Он был одним из нас – да будет проклято имя его!
– Я, – сказала молодая женщина в черном наряде с высоко поднятой головой в золотой царской диадеме, – Убартум, рожденная под именем Шемхет, внучка царя Навуходоносора, дочь царя Амель-Мардука, племянница царя Нериглисара, сестра царя Лабаши-Мардука, я – верховная жрица пресветлой госпожи Эрешкигаль.
Правил конем Угбару и, усмехаясь, наклонился, и схватил жрицу за талию, затащил ее в седло, и крикнул своим:
– Я взял свою добычу! А вы берите свое! Славьте Кира, ибо Кир отдает нам на два дня город, но на третий день спросит с нас! Не мешкайте же.
И он, зная, что Кир не потерпит, если кто войдет во дворец прежде него, велел выставить караулы и ждать нового царя. А жрицу и все золото, что прежде он взял, велел увезти в его шатер, в пустыню, ибо, как всякий предатель, он опасался мести.
Вечером, усталый, довольный – да будет проклято имя его в веках! – вернулся он в свой шатер и вспомнил о добыче.
Горе побежденным!
Он, сдернув с нее золотую царскую диадему, хотел совершить насилие над нею. Жрица оттолкнула его, и золотой зубец диадемы впился ему ладонь, оцарапал до крови.
Угбару не смотрел на женщину, а смотрел на золотую диадему, что венчала головы уже многих жриц-царевен. И в отражении золота он увидел неясное движение. Когда он обернулся, оказалось, за ним никого не было.
– Ты совершаешь святотатство, – сказала Шемхет. Волосы ее были растрепаны.
Он ничего не ответил. Он не обращал на нее внимания – блеск золота затмил ему взор. По золотому венцу текла капля крови – одна только алая капля его крови.
Невредимым он вышел из боя – убив многих. И еще многих убило его предательство.
Горе, горе побежденным!
Он прошел невредимым сквозь бой, и вот – царапина, только царапина…
Жрица сказала:
– Ты предал свой город, своих богов и свой народ. И я сегодня послужу той, через которую на тебя падет проклятье и возмездие.
Угбару подумал, что от жрицы этой много шума и надо будет ее удавить после того, как он закончит.
Он посмотрел снова на нее, и она снова показалась ему прекрасной и желанной.
– Будь ты проклят, – сказала Шемхет, покачнувшись и глядя куда-то за его спину.
Он обернулся, а за его спиной стояла золотая песчаная львица с человеческими глазами. И застыл он, завороженный, глядя в эти глаза, видя в них свою смерть.
Львица дернула хвостом, прыгнула, плотно прижала Угбару к земле – так, что он не мог и шевельнуться.
Шемхет шагнула в сторону, взяла лежавший на земле кинжал, шагнула близко к распростертому предателю и с усилием взмахнула рукой.
И то, что было прежде человеком, вдруг стало просто телом.
Львица отошла от него, а Шемхет пала перед ней ниц:
– Прости меня, великая Иштар! Я сначала не узнала тебя. Ты довольна? Я угадала твою волю?
Львица облизнулась, и где-то внутри Шемхет послышался ее голос, но он был вкрадчивым и нежным – не таким, каким некогда Шемхет слышала голос Нергала:
– Ты была обещана мне, но всегда уклонялась от меня. Ты бежала от любви и бежала от войны.
Ужас затопил Шемхет, и она сказала:
– Я не знала об этом обещании, о госпожа.
– Я знаю, – сказала львица. – Но сегодня ты познала войну, пролив кровь врага. Одна капля – но этого было довольно. Сегодня ты отдала мне то, что задолжал твой отец. Этот человек, желавший взять твою девственность насильно – клятвопреступник. Ты совершила то, что я хотела. Больше ты мне не нужна.
Шемхет опустила голову, а голос продолжил:
– Я была царицей в золотом и алом, но сегодня пал Вавилон, и сила наша начнет бледнеть и угасать с каждым днем, годом, столетием. Умрет последний вавилонянин – умрем и мы. Я не могла даровать войску Валтасара победы в бою. Но твоими руками я могу хотя бы покарать отступника. Я, богиня любви, сделала так, чтобы, увидев тебя, он начал тебя вожделеть и увез с собой туда, где ты, женщина, исполнила мой приговор, которого не смогли исполнить мужчины. Прощай, царевна Шемхет. Ты больше ничего мне не должна.
Львица подняла глаза на Шемхет, дернула хвостом и неожиданно рассыпалась песком.
Шемхет выскользнула из шатра и пошла домой. На нее никто не смотрел. А она шла, медленно, глядя на ужасы, – горе, горе побежденным! И чужая кровь запеклась на ее ногах.
А когда она вернулась домой, то собрала своих жриц, плачущих и молчащих, поруганных и непоруганных, избитых и целых, живых и мертвых. Медленно взялись они очищать храм от крови и разрушений. Иногда какая-нибудь замирала и начинала плакать, и слезы ее тихо капали на тряпку или пол. Тогда Шемхет подходила к ней и обнимала ее за плечи, и стояла так, пока плачущая не успокаивалась.
К вечеру они убрали храм, стащили в мертвецкую трупы и собрались за столом на ужин. Ели холодный хлеб, запивали водой.
После трапезы Шемхет достала золотое зелье, зелье, от которого когда-то очень давно – жизнь назад – отказалась сестра, и сказала:
– Пейте, если поймете, что вам надо.
А на второй день по приказу Кира собрали трупы, вырыли яму и стали заполнять ее. И так много было погибших, что она быстро переполнилась. И вырыли вторую яму, но и та заполнилась до краев. И вырыли третью. И Шемхет ходила по их краям, и шептала короткую песню – потому что сорванный голос отказывался петь за захватчиков Вавилона.
Две ямы посыпала она щепоткой соли, собранной в чистом месте.
А в третьей яме увидела тело, помятое львиными когтями, с перерезанным горлом.
Шемхет долго смотрела на него, а потом бросила щепоть соли и шепотом затянула погребальную песню.
Эпилог
Вся голова Шемхет блестела,
