Дядя Жора. Электрик - Валерий Сопов
«Затопчут, — мрачно подумал Дядя Жора. — Раздавят. И не отплюёшься».
Он подозревал, что вчерашнее благополучное возвращение из Дома с химерами — счастливая случайность. Проклятие, видимо, ещё толком не вступило в силу. Раскачивалось. Как старый трактор зимой — пыхнул, заглох, ещё разок, ещё, и только потом заработал ровно. Вот сегодня и пойдёт работать ровно. Сегодня их попрёт.
Он постоял ещё немного, собираясь с духом. Потом сказал себе: «А куда деваться-то. Не сидеть же в подъезде до старости». И, втянув голову в плечи, спустился по ступенькам.
Дверь подъезда скрипнула. Дядя Жора шагнул на улицу.
И — ничего не случилось.
То есть совсем ничего. Бабки на скамейке его даже не заметили. Мальчишка с собакой пробежал мимо, отчаянно крича на своего пса. «Копейка» возле подъезда стояла как ни в чём не бывало, и хозяин её, мужик в майке, неспешно копался под капотом. Двор был — как двор. Никаких полупрозрачных. Никаких желчных стариков. Никаких голодных теней.
Дядя Жора недоверчиво огляделся. Сделал несколько осторожных шагов. Прищурился, всматриваясь в тени под тополями. Тени были как тени, без жильцов.
«Может, и пронесло, — робко подумал он. — Может, оно того... разовое явление было. Один дух — на квартиру с щитком. А по городу — ничего».
Эта мысль грела минут десять. Ровно до тех пор, пока он не дошёл до своих гаражей.
* * *
Гаражи стояли в дальнем углу двора, за хоккейной коробкой, — десяток ржавых жестяных коробок, у которых местные мужики держали свои «Запорожцы», «Жигули» и прочее боевое наследие позднего совка. У торца ближайшего гаража была лавочка — деревянная, с облезшей краской, и при ней колченогий столик, сколоченный из ящика. Это и было то самое место. Их штаб. Тут они с Николаем сиживали вечерами за пивом, тут решали мировые вопросы, тут — год за годом — обсуждали курс доллара, цены на колбасу и кто из соседей опять женится.
Дядя Жора и не собирался туда заходить. Он шёл мимо, к остановке. Но в последний момент скосил глаза — и встал.
На лавке сидел Аркаша.
Дядя Жора моргнул. Не помогло. Аркаша всё так же сидел — на своём обычном краешке, чуть наклонившись вперёд, упёршись локтями в колени и уронив голову. Серый, мятый, в стоптанных ботинках. Он смотрел куда-то перед собой, на песок, на пустую пыльную землю под лавкой, и в глазах его не было ничего. Совсем. Это были глаза человека, который сидит так уже очень долго — и собирается сидеть ещё столько же.
Беда была одна. Аркаша помер полгода назад. От запоя. Хоронили его на ровненьком, рядом со старой почтой, и Дядя Жора с Николаем тогда пришли на похороны, выпили помянуть, и Николай, помнится, плакал.
Дядя Жора медленно подошёл. Сел на дальний конец лавки. Аркаша его как будто не замечал. Сквозь Аркашины руки, упёртые в колени, неотчётливо просвечивала пыльная доска лавки.
— Ну здравствуй, — сказал Дядя Жора негромко. — Аркаша. А ты-то здесь как оказался?
Аркаша вздрогнул. Поднял голову. И в первый момент его серое, отрешённое лицо не выразило вообще ничего, а потом — медленно-медленно — на нём проступило недоверие. Потом удивление. Потом дикая, неожиданная радость.
— Жора?! — выдохнул он, и голос у него был такой же, как при жизни, чуть сипловатый. — Ты что, меня видишь?!
— Вижу, — вздохнул Дядя Жора. — И слышу. Со вчерашнего дня вот так.
— Ох ты ж, — Аркаша подскочил на лавке — точнее, как-то развернулся к нему всем своим полупрозрачным корпусом, — ох ты ж ё-моё, Жора! Ты не представляешь! Я тут сижу — полгода! Полгода, понимаешь?! И хоть бы одна живая душа! Мимо ходят, не видят, через меня иной раз пройдут — и не охнут. А ты сел и сразу так буднично — «здравствуй, Аркаша». Я думал, у меня крыша съехала окончательно. Хотя какая у меня крыша, когда я и сам уже не пойми что...
Он торопился, захлёбывался, не закончив одной фразы, бросался в другую — словно боялся, что Дядя Жора сейчас встанет и уйдёт, и опять придётся сидеть полгода в одиночестве на лавочке.
— Тише, тише, — Дядя Жора слегка успокоил его жестом. — Никуда я не денусь. Сижу. Объясни ты мне толком. Ты ж это... того... полгода как.
— Того, — кивнул Аркаша. — В точности того. И вот, понимаешь, не ухожу. Все уходят, а я не ухожу.
— А куда уходят-то? — осторожно спросил Дядя Жора.
Аркаша поскрёб полупрозрачный подбородок.
— А кто ж его знает, — сказал он. — Туда. Дальше. Я тебе так объясню, Жора, как сам понимаю, а понимаю я мало. Вот человек помер. И — пуф. — Аркаша щёлкнул прозрачными пальцами; щелчка не получилось, просто беззвучное движение. — Растворился. Как кубик сахара в чае. Расплылся, ушёл, нет его. Куда — никто тебе не скажет, я там не был. Но ушёл. Подавляющее большинство, Жора, так и уходят. Раз — и нету. Вот тебе и весь загробный мир. Никакого ада с котлами, никакого рая с яблоками. Просто... — он повёл рукой, — растворение. Спокойствие. Нирвана какая-то, не знаю.
— А ты? — Дядя Жора смотрел на него во все глаза, и впервые за два дня ему стало не страшно, а интересно.
— А я — нет, — горько сказал Аркаша. — И не я один. Есть нас такие. Зацепившиеся. Призраки. Духи. Привидения. Кто как нас обзывает. Нас немного — на сто человек один, может, и меньше. Большинство-то уходят чисто. А мы — кому что-то такое не дало уйти. Зацепка. Долг. Слово. Обещание. Что-то такое, что в момент смерти не успел доделать или доказать. И вот это «недоделанное» тебя и держит. Колом. Как тот гвоздь у Чехова.
— А когда доделаешь?
— А когда доделаешь — отпустит, и уйдёшь, как все. Тихо, спокойно. Кубиком сахара. — Аркаша мечтательно прищурился. — Я, Жора, об этом полгода мечтаю. Не поверишь как. Ты не думай, тут сидеть на лавке — тоже не сахар. Ни выпить тебе по-человечески, ни поговорить, ни пожрать. Сидишь и сидишь.
Дядя Жора подумал. С его проклятой работы по чужим квартирам он немного, но соображал — и про обещания, и про слово, и про мужиков, которые умирали
