Дядя Жора. Электрик - Валерий Сопов

— Да чего там, — Дядя Жора смутился. — Сочтёмся.

— Не сочтёмся, — улыбнулся Аркаша. — Я ж ухожу. Туда. — Он показал куда-то вверх. — Растворяюсь. Кубиком, помнишь? И знаешь что... — он наклонился ближе, и от него больше не тянуло холодком, а тянуло чем-то тёплым, домашним, — ты, Жора, не бойся нас особо. Мы, духи, не страшные. Мы скучные. И жалкие. Каждому свою заначку допить хочется, понимаешь? У каждого она своя. У кого-то — поллитра. У кого-то — слово непрощённое. У кого-то — ребёнка не дорастил, не довёл за руку до школы. Помогай по силам, не сильно убивайся, всем не поможешь. А я тебе — спасибо, Жора. Ты мне сахар вернул. Я теперь — сладкий.

Он слабо хмыкнул собственной шутке.

И — растворился. Не сразу, медленно, в три-четыре медленных мерцания, как кадры стирающейся плёнки. Только пустая бутылка осталась на столике да слабый медовый запах в воздухе.

Дядя Жора посидел ещё немного, глядя на пустое место рядом. Потом тяжело встал, сунул свёрток с деньгами под куртку, бутылку выбросил в урну, закрыл гараж и пошёл к остановке.

На душе у него было странно. Не то чтобы плохо — наоборот, как будто что-то небольшое, но важное, встало в нём на место. Будто сам он стал чуть полнее. И ещё — ну да, можно сказать и так — чуть-чуть сладче.

К Варваре он пошёл на следующий день. Не потому, что откладывал, — просто не любил такое делать с наскоку. К таким вещам, считал Дядя Жора, надо подходить трезвой головой и проветренной совестью.

Варвара жила в соседнем доме, в первом подъезде. Открыла она сама, в халате, с папильотками на лбу, — пожилая, грузная, с тем особым выражением вдовьего лица, которое появляется ближе к концу первого года после похорон: уже без острого горя, но ещё с прочной обидой на весь оставшийся мир.

— Чего тебе, Жора? — буркнула она вместо приветствия. — Если опять про Аркашины долги — то нету у меня. Сама на пенсию живу.

— Да я наоборот, — сказал Дядя Жора и полез за пазуху. — Я отдать.

Он вынул свёрток. Положил его на тумбочку в прихожей — Варвара так и не пригласила его пройти.

— Что это? — она недоверчиво ткнула в свёрток пальцем.

— Деньги, — спокойно сказал Дядя Жора. — Аркашины. Полторы тысячи. С процентами.

— Какие ещё процентами?

— Ну как, — Дядя Жора почесал нос, стараясь говорить ровно и обстоятельно. — Брал я у него, понимаешь, полгода назад. На срочное. Договорились, что верну с двадцатью процентами. Он мне поверил, как другу. А потом — ну, ты сама знаешь, — оборвалось. Я и думаю — что ж теперь, добру пропадать? Долг есть долг. Принёс, отдаю. Получите, распишитесь.

Варвара медленно развернула газету. Внутри, как и обещал Аркаша, лежала пачка купюр — мятых, мелких, по-аркашиному, без всякой аккуратности перевязанная резинкой.

И Варвара тут же преобразилась — мгновенно, как меняются в кино одни декорации на другие.

— Вот пьяница! — Она схватилась за щёки. — Вот сукин сын! Вот скотина! Полгода, как закопали, а от него до сих пор сюрпризы! Это ж он от меня прятал, гад! Вот так и знала, что было что-то! Я ему: Аркаша, ну где ж деньги? — а он мне: что вы, Варенька, какие деньги, всё в дом, всё в дом... В дом, как же! — Она потрясла свёртком. — Деньги по другу растусовывал, паразит!

— Не растусовывал, — терпеливо сказал Дядя Жора. — Дал в долг. Один раз. Под двадцать процентов.

Варвара зыркнула на него остро, недоверчиво. Потом снова поглядела в свёрток. Потом — на Дядю Жору. И мало-помалу её распирала сложная, противоречивая радость: муж был сволочью (что, в общем, не новость), деньги нашлись (а вот это — счастье), а добрый человек принёс (а это — почти что чудо, и потому подозрительно).

— Жора, — сказала она наконец, прищурившись. — Только ты мне скажи как на духу. Ты деньги-то откуда? А то, может, ты со своими гаражниками-пьянчугами стибрил где, а на Аркашу валишь, мёртвый-то не пожалуется...

— Варвара Степановна, — Дядя Жора посмотрел ей в глаза. — Ну если б я стибрил — я б тебе их сейчас нёс? Стибрил бы — и потратил, делов-то. А я несу. Значит, не моё.

Варвара пожевала губами. Логика была железная.

— Ну ладно, — буркнула она. — Спасибо. — И, помолчав, добавила, неохотно: — Хороший ты человек, Жора. Хоть и сидишь у этих гаражей вечно. Тамаре передавай... тьфу ты, забыла, она ж к матери уехала. Дура она, твоя Тамара. Такого мужика бросила.

— Не бросила, — мягко сказал Дядя Жора. — Это так. Сезонное. Урожай у матери, осень.

Возвращаясь домой, он впервые за эти дни поймал себя на том, что улыбается. Сам не зная чему. То ли тому, что Аркашиной душе теперь, видимо, легче. То ли тому, что Варваре, при всей её сварливости, тоже немножко легче — деньги-то лишними не бывают. То ли просто тому, что солнце сквозь облака пробилось, и осенний двор стал на минуту жёлто-золотой и тёплый.

«Может, и не такая уж это паскудная штука — проклятие Великого шамана, — подумал он. — Поллитру допить, деньги вдове отдать. Дело хорошее. Хоть это, ей-богу, не за деньги, не за казённые услуги — а просто так, по-людски».

Он не знал, что вторая половина этой недели заставит его пересмотреть свою точку зрения.

Глава 7. Школа невидимого

В которой главный герой учится разговаривать с покойниками так; задумывается, отчего же среди духов так мало по-настоящему древних — и подозревает в профессорском Городецком редкое, отдельное исключение из этого правила; и, к концу недели протягивает свою визитку чёрной сутулой старухе с немигающими глазами.

***

Следующая неделя стала для Дяди Жоры школой.

Школой невидимого. Школой умения смотреть, не глядя; видеть, делая вид, что не видишь; слышать чужие шёпоты в трамвайной давке и не выдавать себя ни единым движением лица. Это была наука непростая, давалась с трудом, и каждый день приносил новые уроки и новые конфузы.

В понедельник он сел в шестидесятый троллейбус, идущий в